Егор Нечаев: Где ты, блядь?!
Я держусь. Я держусь.
Только вот сердце раздувается до нереальных широт и тараном высаживает мне ребра.
Ублюдок! Подонок! Тварь!
НЕ-НА-ВИ-ЖУ!!!
Общее давление тоже постоянно нарастает, и в какой-то момент… По всему моему телу прорывает
тысячи гейзеров.
Почему? Зачем он это сделал? Как мог вообще? Как у него получилось?
Я не выживу, нет. Не переживу.
Я ведь…
Я ЛЮБЛЮ ЕГО… ЛЮБЛЮ…
Это осознание не вываляно в жиже из грязи, похоти и предательства, лишь потому что вымыто и
напитано моей кровью.
Эпизод сорок третий: Без права на откат.
Агния Филатова: Не надо меня искать, Нечаев. Сходи лучше к отцу.
Спроси, что такое честь и верность.
Уже минут сорок я дышу исключительно рывками. Наберу, наберу – и застываю. Выдох – и по
новой, взахлеб, сука. Догоняю все, что упустил. И, один хер, полноценно восполнить не
получается.
В висках тикает. Рвет. Мозги в кашу.
За грудиной – подавно фарш. Перемолото сотни раз. Начал ведь этот перекрут сразу после той
ночи. Спать не мог. Не то чтобы вину за собой чувствовал… Сука, конечно, чувствовал. Можно
сколько угодно с пеной у рта орать, что возня с Милькой – не левак, мол, формально в
отношениях не был. Но, блядь, чисто по совести, хуйня же. Хуйня полная. Вроде не изменял, а
душу пиздец какой гнилью с примесью грязи развезло. Было гадко. Было. Отрицать это – самому
себе врать. Когда Агния появилась, думал даже реально с концами ее послать. Как бы сердце от
радости ни бесилось, слишком тошно от самого себя было, чтобы, не вскрывая карты,
возобновлять. Не смог, блядь. Только она поманила – поплыл к херам. Затянуло.
И начались качели от рая до ада. Жил, сука, на разрыв. Мотался на самых счастливых, но
совесть не отпускала. Да и страх присутствовал, че уж. Умом понимал, что рано или поздно
гнойник вскроется. Боялся все потерять, как никогда сильно. Эм еще никак не отваливалась.
Писала вроде без претензий, но навязчиво – с нытьем и удушающей любовью. Каждое ее сообщение
ощущалось, как очередное тыканье мордой в никак не подсыхающее, дико смердящее дерьмо.
Чувствовал себя крайне херово, но со временем Милька стала вызывать уже не закономерное
раздражение, а откровенную злость.
Стискиваю челюсти, когда на телефон, который я держу у руля, чтобы видеть входящее
Филатовой, падает новая убойная депеша от Ломоносовой.
Эмилия Ломоносова: Ни с кем, кроме тебя, я себе такого не позволяла. Я
люблю тебя. Очень сильно люблю. Я не могу забыть наши поцелуи. Не могу забыть, как ты меня
касался. Не могу забыть твое удовольствие. Мне казалось, что я пью его из тебя, и от этой