Никакой техники безопасности и в помине нет.
– Я выйду, как только буду готова, Егор.
Пауза.
Тяжелый вздох.
– Понял.
И, наконец, выходит. Но напряжение, которое он поднял, увы, не спадает еще долго.
Эпизод пятьдесят девятый: Скромность маленькой атомной бомбы.
– Пара-… – тяну я с расстановкой, лежа на столе в гостиной и целясь в потолок из
отобранного у античной статуи бутафорского лука. – …-беллум.
Спасибо Яну Романычу за ужин.
Спасибо Яну Романычу за вино.
Полтора часа назад я выглядела настолько шикарно, что затмила бы на красной дорожке всех
звезд. А сейчас?.. Сейчас я выгляжу еще лучше! Потому что расслаблена. Потому что мне так
хорошо, что внутри все гудит. Потому что сияю, выдавая такие вольты, что меркнут даже те
звезды, которые не в каком-то там мирском Голливуде сверкают, а в открытом, между прочим,
космосе.
Одна моя нога согнута в колене и упирается пяткой в край стола, вторая, свисая, болтается в
воздухе, то и дело задевая бедро Нечаева, сидящего во главе и одновременно между моих ног.
Подол платья растекается в районе таза и, возможно, приоткрывает чуть больше, чем следует. Я
чувствую взгляд Нечаева – он лижет пламенем. Прямо там, где плоть прикрывается намеренно
тонким кружевом белья.
Но у нас ведь серьезно?.. У нас серьезно!
– Пара-беллум… – повторяю с жаром и, прищуриваясь, отпускаю тетиву.
Стрела взмывает в воздух, преодолевает оставшиеся метры, влетает в потолок и, отбиваясь от
него, стремительно теряя высоту, падает Егору на голову.
– Ага, твою ж мать!
«Твою ж мать» – сегодня моя фамилия. Непомерно часто в склейке с именем звучит.
Черт…
Я быстро сажусь. Производя на ходу рокировку конечностей, пару раз ненароком присаживаю
Нечаеву в плечи и грудь… Сама чуть не сваливаюсь. Он с глухими ругательствами поднимается,
чтобы успеть поймать и зафиксировать руками талию. Жестко стискивая, на мгновение прижимает
к себе, и мои мурашки, промчавшись оголтелыми стаями по коже, забиваются внутрь тела,
надрывая мне для начала пупок, потом усиливая давление под ложечкой, и, наконец, рассыпаются
густой толпой на той части грудины, где всегда жжет.
Я задыхаюсь. Но, блин… Эта асфиксия толкает к эйфории. Сердце грохочет, готовое ломать
ребра, нагрузи еще хотя бы микродозой счастья.
Пальцы Егора впиваются жестче, выдавая не только напряжение, но и острую, как прострелы,
дрожь.
– Айнс! Цвай! Драй! Фир!..
– Что ты делаешь?
Облизываю губы, наслаждаясь тем, как Егор следит за движением моего языка, и тихонько
смеюсь.
– Фюнф! Зекс! Зибен! Ахт! – продолжаю, играя интонациями. – Счет на немецком – голый секс,