вместе живете…
– Решила так, – стою на своем.
Папе, судя по траектории взгляда, которая больше напоминает крушение самолета, становится
дико неудобно перед находящимися здесь же в номере Нечаевыми. Мне тоже неудобно, но весьма
слегка. Как бы я ни уважала Романа Константиновича и Милану Андреевну, своя шкура все равно
ближе.
– Ну хватит! – не выдерживает папа. Грохнув кулаком по столу, еще более сердитым тоном
разматывает: – Хватит уже делать всем нам нервы! Вы вдвоем достали всех! Женитесь и уе…
уезжайте к чертовой матери!
– Алексей! – задыхается мама и, исполняя свой любимый ход, прикладывает к груди ладонь. –
Что ты такое говоришь?! Это наши дети!
Я бровью не веду. Не до обид. Скрестив руки на груди, смотрю на концерт, который сама себе
организовала.
– Да потому что задрало, Лер! – взрывается папа. После выдоха сразу же набирает новых
оборотов. – Сколько можно, а? – кричит, размахивая руками и шарпая в праведном гневе себя же
за ворот. – «Пойду – не пойду!», «Хочу – не хочу!», «Буду – не буду!» – то одно, то второе,
блядь! Бесконечные, мать их, качели! Сил моих на них нет, всем ясно?! Пусть делают что хотят
и где хотят! Только без нас! Без меня!
На последней, сорванной в беззвучие ноте, в номер и вваливается Егор.
Меня что-то жалит в гортань. Жгучий прокол, и вниз по телу топит едкий, шипящий яд. Грудина
раскаляется и начинает потрескивать от боли, ребра судорожно сжимаются. Когда термическая
волна докатывается до живота, чуть ниже пупка назревает пульсация. Она и выталкивает вверх
вихрь обратной силы, парализующий, ко всему прочему, легкие.
Смотрю на прущего напролом через толпу, прямиком ко мне, Нечаева и понимаю, что в моменте
даже дышать не могу, не то что говорить. Но я ведь двужильная. Никогда не сдаюсь. И ему не
проиграю. Прикладывая усилие, буквально саму природу обманываю, чтобы выцепить нужный мне
кислород.
– Аншлаг, господа! Главные клоуны прибыли! Потеснитесь! – задорно трублю вместо
приветствия, понимая, что сердце, разбивая нутро, все же готовится меня убить. Да хер я
перед Нечаевым развалюсь! Не сейчас, блядь! Поднимая руки повыше, потуже их на груди
стягиваю. Внутри все дрожит от напряжения, словно под электричеством. В глазах чертовы блики
скачут. С дыханием новые проволочки. Но я давлю улыбочку и вполне ровным тоном вытягиваю: –
Че ты, родный? Зачем мчал? Сказано, велено: на покой. Давай, связь. Шумани как-нибудь в
Киеве. Погуляем, может.
Слова повисают в гребаной тишине, ведь летящий ко мне на адреналине Егорыныч просто
замирает, не пытаясь что-то говорить. Вся его бешеная энергетика, пьяный угар и мальчишеская