Почему я? Почему всегда я? Уступать лишь потому, что он мужчина? Ну я тоже не чихуахуа! У
меня тоже, мать вашу, есть характер!
Перед Юнией и Мадиной, конечно, проще было делать вид, что я, прихватив катану, еду к
Нечаеву, чтобы убить его. Даже то сообщение про «хуй тупить» засветила, чтобы обеспечить
себе какую-то поддержку. Без своего ответа, естественно. А Мадя возьми и ляпни, что Егор,
как истинный Нечаев, может быть ласковым. Мол, этим они девушек и цепляют. Я снова
прикинулась, что не понимаю. Но своего ума ведь хватало, чтобы анализировать и, скрипя
зубами, соглашаться. Не хватало лишь воли, чтобы либо стать той, которая ему нужна, либо
уйти навсегда.
Едва я увидела Егора, внутри снова все разодрало. Сделалось еще больнее, чем было, а я ведь
и до того дышала по прерывистой. Я заметалась в стремлении унизить его и причинить боль, как
в агонии. Хотелось уничтожить его, да, просто потому что иначе поставить точку, остановив
все мучения, не получалось.
Хрен с тем, что в ту ночь мы, по мнению Нечаева, еще не были вместе. Для меня все началось
раньше, чем пошли ровные разговоры о браке. Гораздо раньше. Я не могла вынести саму мысль,
что к нему прикасался кто-то, помимо меня. Горела чернющей ревностью даже из-за того, что
могло быть до нашего клятого знакомства. Что уж говорить про те времена, когда я уже считала
его своим… Мне было плохо. Физически плохо.
И вот он целует меня – властно, свирепо и отчаянно. Умопомрачительно сексуально. А мне все
хуже. До потери чертового сознания. Ощущение, что я голодала гребаный год, а потом резко
набросилась на пищу и получила все сразу: спазмы, дрожь, потливость, сумасшедшее
сердцебиение и ужасную слабость. Во рту, горле, груди резко образуется неестественная, дико
болезненная сушь. Меня в самом натуральном смысле трясет от странных конвульсий, в самом
натуральном смысле выключает из реальности. Теряя контроль над своим телом, я отъезжаю, как
ни пытаюсь хвататься за эту действительность. Прихожу в себя раньше, чем полностью падаю во
тьму, лишь потому что, сползая, с такой силой ударяюсь башкой, что кажется, раскраиваю себе
череп.
Дернувшись, толкаю Егора. В который раз остервенело молочу кулаками, не останавливает даже
то, что мы в его доме, и увечья могут позже увидеть родители, которых я, как-никак, уважаю.
Хочу, чтобы он умылся кровью! Заряжаю ладонями по щекам, пока из искусанных мною губ не
начинает сочиться густая и темная Нечаевская ДНК.
Потом смотрю. Долго смотрю.
Он и без крови выглядит больным – белый как мел, а глаза красные. Лицевые мышцы дергаются,