Целует. Я плыву от кайфа, но из принципа толкаюсь и кусаюсь.
– Ты поправлял, стоя рядом с ней, член! А она зырила, вся слюнями изошла!
– Я из-за тебя поправлял, – отражает, присасываясь к моей шее.
– Она пялилась!
Егор грубо фыркает.
– На тебя, блядь, вся группа третий день лупится, – гаркает приглушенно. – Я же, сука,
как-то терплю.
И снова впивается мне в шею, явно вознамерившись притянуть к накачанным им шишкам всю
кровь.
– Драться здесь нельзя, – давлю я запыханно.
– Себе свой совет посоветуй.
– Если тебя отчислят, я умру… – обрываю речь, пропуская стон, потому как Нечаев задирает на
мне юбку и лезет пальцами в трусы. – С ума сошел? – спрашивая это, сама звучу как шизанутая.
Смешно так… Но расхохотаться мочи нет.
Егор затыкает мне рот жестким поцелуем и начинает активно елозить по точке, которая вмиг
врубается в процесс на всю, мать вашу, мощь.
Ситуация – овуляция. Из меня вытекает медовая жара.
Плевать, что снаружи все слышно. Расходимся на пару с Нечаевым с животными звуками. Даже
угрожаем друг другу.
– Если тебя так кто-то тронет, башку оторву, Филатова.
– А я тебя кастрирую, Нечаев… Да, да, да…
– Ты кончаешь? Хочешь?.. Или оставить так до вечера?.. У меня сегодня сдвоенная… –
последняя информация касается тренировок по хоккею, которые у него стартовали в первый же
день сентября. – Поздно буду…
– Хах… Думаешь, я стану ждать?.. Уже сейчас между ног осиное гнездо… Сама себя раз пять
доведу!
– Сучка… Я хочу трахнуть твое гнездо… Хочу сунуть в тебя член… Хочу, блядь, чтобы твое
гнездо приняло мою форму… Форму моего члена… Чтобы у тебя, блядь, заклинило челюсть,
перестал закрываться рот…
– Долбаный извращенец… Тебя же разнесет… А-а-а… Я… Я-я… Я люблю тебя, – рожаю со стоном,
разлетаясь на миллиарды частиц.
Нечаев шумно выдыхает мне в шею и, бросаясь зацеловывать лицо, с совершенно другой
тональностью по-мужски нежно шарашит:
– Тоже тебя люблю. Люблю. Моя девочка. Моя.
Вынув пальцы, хлестко бьет меня, мокрыми, по заднице. Сжимает ее и снова скрипит, покусывая
ухо:
– Приготовишь мне после тренировки пожрать?
Я стону. Уже без удовольствия. Морщась, зачем-то киваю. Наверное, мозг еще виснет.
Егорыныч смеется, собирая внизу моего еще тяжелого живота чертовых бабочек, и снова
зализывает мой рот.
Покидая кабину минут десять спустя, он на мне оставляет букет из засосов, я на нем – свою
красную помаду. Метим друг друга, как только можем. И все равно психуем. Дико ревнуем, не
зная, как еще обозначить свою собственность.
– Я попаду в ад, – вырывается у меня уже на следующей паре, после ментальной расчлененки