вздрагивает и дико краснеет, а в глазах оленьих появляется влажный блеск. – Ой, пардон, –
улыбаюсь ядовито. – Я, конечно же, имела в виду молоко… А может, и нет… – внутри все
барахлит, а я смеюсь. – Судя по твоему потрясенному личику, вкус того и другого тебе хорошо
знаком. Надо же. Все-таки коуч. Или нет? Счастливая? – ненавязчиво продолжаю издеваться. А
потом резко закрываю кран и, стремительно подавшись к Ломоносовой, чеканю: – У нас с
Нечаевым все ништяк, так и знай. Между нами даже секретов нет. Между нами особый уровень
близости. А то, что ты видишь сегодня… Ты, блядь, просто неспособна это понять, ясно?! Скоро
будешь гулять на нашей свадьбе! Хочешь, можешь даже дружкой быть. Хотя нет, фух, ты ужасно
скучная.
Эмилия мотает головой. Отходит, сглатывает и пытается задрать голову, чтобы уж слишком явно
в грязи носом не хлюпать. По щечкам же тянутся тоненькие ручейки слез.
– Ты Егора, безусловно, цепляешь… Вся такая необычная, яркая, смелая и непокорная… Держишь
в тонусе его инстинкт охотника, – отдает мне должное с достоинством, которое в моменте не
может не восхитить. – Видно, что Егор горит целью тебя приручить. Пять лет горит. Но ты со
своими выходками явно близка к тому, чтобы он, наконец, перегорел.
Каких только усилий мне стоит не выпустить из себя хотя бы Саню Белого.
Она бесит меня, ранит… Она пугает.
Такая отчаянная, проигравшая… Она уже ничем не рискует. А я боюсь потерять Нечаева.
– И что дальше? Подберешь его? Утешишь? Ты, я слышала, умеешь.
В ее глазах следом за болью вспыхивает злость. Такая редкая для добрейшей Эмилии
Ломоносовой и такая сильная злость.
– Если он пожелает.
После такого ответа мой лоб должен врезаться в ее переносицу, рука столкнуться с боковиной
башки, башка – с зеркалами… Других вариантов нет! Но в уборной каким-то чудом – вообще
незаметно для меня! – оказывается Мадина. Она прихватывает мои плечи и, что-то нашептывая,
выводит из опасной зоны.
– Если тебя закроют, а по второму разу уж точно закроют, Егор останется на воле. На
растерзание сотен таких Эмилий. Помни об этом, ма-хорошая.
Тряхнув головой, заверяю, что пришла в себя, и бросаюсь к Усманову. Конечно, я могла бы
использовать кого-то другого… Но другой мне не нужен. Мне нужен тот, из-за одного лишь
существования которого у Егорыныча сворачивается в мазут кровь. Скользнув ладонями ему под
руки, прижимаюсь со спины. Порхаю пальчиками по торсу и смеюсь, не позволяя сразу
обернуться.
– Агния, – выговаривает Свят с ощутимой теплотой. Но эта теплота, будем честны,
исключительно дружеская. Он никогда не видел во мне объект романтического интереса. Боже