сеструхи – пиздеж. Думал, если ей не успели засрать мозги, достучусь, – раскидываю, долбя
указательным пальцем в тон речи по колену. – Нам по четырнадцать было... Сейчас я осознаю,
насколько все тупо, – уточняю, чувствуя ползущий вверх по шее на лицо жар. – Я не собирался
ее трогать. Не хотел причинять вред. Просто стоял за семью на том уровне, на котором мог. Ты
сам всегда утверждал: семья – наше первое единство. Я не знал, как еще разрулить. Как
сделать так, чтобы стало хоть немного легче.
– И? Разговора, как я понимаю, не получилось?
– Она влепила мне по башке! – выкатываю, собирая тот самый градус потрясения, который
поймал тогда.
Брови Яна оживают – сначала собираются в кучу, а после взлетают.
И, тем не менее, удивление не мешает ему выказать четкое одобрение:
– Правильно сделала.
Я криво усмехаюсь и, опуская голову, качаю головой.
– Ты облажался на старте. Двинул в логово, не изучив врага, – заключает Богдан, лениво
поглаживая кота.
Взглянув на него, допираю: чертова животина – часть спектакля. Тот самый реквизит, который
делает его милым и безобидным.
Дон Корлеоне, твою налево.
– Может, потому что я не воевать туда шел? – режу я едко.
– Без разницы, – отмахивается одиннадцатилетняя сопля, не меняя тона. – Поразительная
беспечность.
– Хватит, – рявкает Ян. – Если я еще раз услышу, как кто-то из вас троих разбрасывается
такими словами, как «война», «враги» – следующие каникулы вы проведете где-то в зоне
реальных боевых действий. Это понятно?
Илюха разводит руки, мол, я ни при чем. Мы с Богданом склоняем головы. Но пару секунд
спустя все вместе по итогу дакаем.
– Продолжай, – рассерженно подгоняет меня Ян.
– После удара по башке у меня что-то сдвинулось. И я решил ее перевоспитать, – толкаю якобы
мудро и тут же морщусь. – Не ломать. Просто проучить, – кривлю душой, конечно. Но не
касательно намерений. Скорее, относительно действий. – Я разговаривал с ней. Вкладывался
принципами… Ей все до лампочки! Вообще похрен. Все слова как об стену горохом. Делает назло.
Нападает, – озвучивая, показываю пальцем на шрамы у глаза, на виске, за ухом. – Все от нее.
– Ты мне сейчас плачешься? – голос Яна повышается.
Я, если бы мог, провалился бы добровольно под землю и остался там жить. Потому как здесь,
рядом с братом, чувствую себя таким никчемным, что не хватает наглости поглощать кислород.
– Я объясняю, – отбиваю сухо, выдерживая его прямой, жесткий взгляд. – Объясняю, почему это
все затянулось. Большую часть треша она сама форсировала.
– Треша, значит… – хмыкает Ян. И резко переключается на остальных братьев: – Вы тоже