правильно. Смотри на природу: там все в движении. Вода непрерывно течет. Как только
застаивается, начинается гниль. Так и у нас. Застой – это смерть.
Чувствую с ним такую легкость, что на миг даже пугаюсь.
Где все? Почему в голове, в груди, в животе так свободно?
– Мне кажется, я сгорела, – шепчу, зарываясь поглубже.
– Неудивительно, – незамедлительно отзывается Роман Константинович. – Ты же
держалась до последнего, правда? Пока не взорвалась. С сильными всегда так. Они терпят
выше своей меры, а потом достается всем вокруг. Но дралась ты не с ними, девочка. Ты
дралась с тем, что внутри. А это всегда больнее. Но ничего, ничего… Главное, не застрять в
этом. Застой – смерть, помнишь?
Я поднимаю голову. Смотрю Нечаеву в лицо.
В порыве чувств наружу столько всего ломится…
Не могу сказать, что хотела бы быть его дочерью. Слишком близко родной отец стоит.
Я же не тварь. Не настолько.
Доношу завуалированно:
– Я бы хотела быть одной из вас. Нечаевой.
И вот я вижуодного из них . И не абы кого – Егора. Это слишком
неожиданно, слишком рано… Как очередь в грудь, с закинутой напоследок гранатой. Там снова
взрывается. Выстроенный по кускам мир рушится, словно я не три недели держалась, а три
гребаных секунды! Сердце и то на мгновение глохнет. А когда заводится, вибрирует так, что
вышибает дух. Оно теперь само – дрожащий на запуске боевой заряд.
О, если бы этот заряд мог уничтожить Нечаева, я бы с ним легко распрощалась. Пускай бы
летел. Плевать, что потом.
Но, увы. Увы! Этот подонок, сволочь такая, продолжает существовать.
Без каких-либо вмешательств с моей стороны и стороны высших сил преспокойненько прожигает
свою конченую жизнь. В компании тупорылых друзей, естественно. Такие, как он, не бывают
одни. Он – центр. Доминирующая сила. За ним ходят толпой и стоят горой.
Сейчас эта толпа явно угашенная, но Егор выглядит трезвым. Сидит, развалившись, на диване,
как чертов хозяин мира, занимая до неприличия много места. Плечи развернуты и во всю ширь
прижаты к спинке, таз сдвинут к самому краю, ноги расставлены. Верхние пуговицы рубашки
расстегнуты. Шея, цепочка с крестиком, часть мускулистой груди – все на виду, под
мельтешащими лучами прожекторов. Рукава подкатаны, так что жилистые предплечья тоже оголены.
Одна лапа Нечаева свободно лежит на бедре, между пальцами второй он вертит пустую стопку и
периодически постукивает донышком по колену. Слушает, что говорит ему Яббаров, кивает и
ржет.
А вот взгляд… Взгляд держится на мне. Этот взгляд сканирующий, горящий, плывущий и, ко
всему, будто бы дребезжащий. Разящий таким количеством чувств и эмоций, что даже привычную