Затем я позвонил с новостями Брэдбери, и, когда на другом конце провода повисло молчание, у меня замерло сердце.
– Я сделал что-то не так? – спросил я.
– Ну, в Bantam только что предложили три тысячи, – сказал Брэд. Я промолчал, а он мягко спросил – Ты им уже пообещал, Айзек?
– Ну, я сказал, что права принадлежат Doubleday, но да, пообещал.
– В таком случае берем две тысячи.
– Doubleday необязательно терять из-за меня деньги, Брэд, – сказал я. – Ваша половина от трех тысяч – полторы. Вычти полторы из этих двух. Мне хватит и оставшихся пятисот долларов.
– Не говори ерунды, – ответил Брэд. – Поделим пополам.
Другими словами, Брэд (и Doubleday) предпочли остаться без пятисот долларов, лишь бы я не нарушил слово. Может, для них это не такая уж большая сумма, но суть не в том. Для меня мое слово значит все, и из-за уважения Doubleday к моим принципам меня уже ничто не могло с ними разлучить – и не разлучило. (А еще, естественно, я больше ни разу не пробовал вести переговоры самостоятельно, вместо издателя.)
Деньги уже давно потеряли для меня важность. Мне хватает. Мне нужно что-то другое, и самое главное – роскошь писать все, что хочу, так, как хочу, находясь в комфортной уверенности, что это издадут. Благодаря Doubleday такая возможность появилась у меня с самого начала.
Так, когда я притащил огромную рукопись «Творчество Гилберта и Салливана с аннотациями от Азимова» («Asimov’s Annotated Gilbert & Sullivan», Doubleday, 1988), даже не предупредив, что над ней работаю, они ее издали, и слова не сказав. Они не могли ожидать чего-то лучше, чем выйти с книгой в ноль, но все-таки настояли на авансе крупнее, чем, на мой взгляд, заслуживала моя работа. Я так и сказал, но меня не слушали. Мне всегда давали аванс больше положенного, но каким-то образом умудрялись его окупить. (Не хочу быть несправедливым к другим своим издателям. Сейчас уже многие готовы идти мне навстречу, но первыми были Doubleday, причем в крупных масштабах.)
Я человек дружелюбный и дружу со всеми своими редакторами и издателями – просто потому, что иначе не умею. Если только я не болен, не взбешен и не погружен в тревоги (а все это бывает редко), я источаю улыбки, шутки и дружелюбие. И вроде бы поэтому – а еще потому, что я не люблю осложнений и не «бронзовею», – нравлюсь редакторам и издателям, которые относятся ко мне как к другу. Из-за этого тоже трудно покинуть Doubleday – как я потом объясню свой уход друзьям в издательстве?
Честно говоря, мне это нравится. Нравятся дружелюбие и неформальность в деловых отношениях. (Может, так бизнес не ведут, но иначе я не умею.)