– За что? – спросил я, и им пришлось все объяснять.
– Ох, – сказал я, не удержавшись. – А я-то думал, что выступаю бесплатно.
Тем же вечером я позвонил Стэну.
– Стэн, – сказал я, – твоя газета хочет заплатить мне за выступление, а я об этом совсем забыл. Если у тебя уточнят, платить мне или нет, – а то я ляпнул, что решил, будто выступаю бесплатно, – пожалуйста, скажи, чтобы заплатили.
Настала короткая пауза, а потом Стэн раздраженно спросил:
– И почему ты позвонил только в пятницу вечером?
Я удивился.
– А какая разница, когда?
– Потому что мне теперь придется ждать до понедельника, – сказал Стэн, – чтобы рассказать всем новую историю о своем бестолковом брате Айзеке.
Но я отвлекся…
Насколько помню, я только дважды проговорил значительно дольше часа. Один раз по своей вине, второй – по вине публики.
По своей вине – 30 мая 1967 года, когда выступал в центре Бостона. Гертруда лежала дома с ревматоидным артритом, у Робин была в гипсе левая нога из-за микротрещины в щиколотке, Дэвид как раз слег с жаром, а мне пришлось выступать в седьмой раз за месяц. Я пребывал в таких расстроенных чувствах, что поехал в центр на такси, не доверив себе садиться за руль. А на месте не отказался от выпивки перед началом, как поступаю всегда. Я думал, это успокоит нервы, но нет. С тем же успехом мог бы выпить имбирного эля.
Затем я приступил к речи – и вотона стала моим утешением. Все заботы улетучились, но я знал, что они вернутся, как только я закончу. И поэтому заканчивать не спешил. Речь продлилась полтора часа, прежде чем я заставил себя замолчать (и, естественно, нервозность тут же вернулась).
Чтобы объяснить второй случай, мне надо добавить, что я люблю выступать в освещенной аудитории. Я хочу видеть публику. Мне неуютно говорить в темноту. Конечно, видеть публику – не значит на нее смотреть. Это отвлекает, особенно когда в первом ряду садится девушка в мини-юбке и закидывает ногу на ногу. (Это отвлекает настолько, что я не смею на нее смотреть – и гадаю, вдруг некоторые так делают умышленно, чтобы сбить лектора с толку.)
Вместо зрительного контакта яслушаю публику. Я слышу покашливание, шорохи, вздохи. Это говорит мне о состоянии слушателей. Сообщает, когда лучше пошутить, когда лучше говорить серьезно, когда лучше сменить тему и так далее.
Не могу объяснить в точности, какие звуки чего требуют. Сознательно я этого не знаю – знает что-то внутри меня. Я могу только сказать, что мне слушать особенно приятно. Звуктишины .
Когда прекращаются шорохи и мой голос становится единственным звуком в помещении, тогда я знаю, чтоувлек их и должен продолжать в том же духе. Но надо сказать, что добиваюсь такого идеального состояния крайне редко.