Помню встречу после 1964-го, когда Эл Кэпп чуть ли не плевался ядом в разговоре об афроамериканском писателе Джеймсе Болдуине и других выдающихся афроамериканцах в отдельности, а также движениях за гражданские права и прекращение войны во Вьетнаме в целом.
Я слушал в ужасе и пытался возражать, но Эл только отмахивался.
На этом наша с ним дружба закончилась. Во время редких встреч я проявлял вежливость и даже дружелюбие (мне никогда не хватало грубости разрывать отношения или пренебрежительно относиться, каким бы ни было мое мнение), но связь с ним я уже не поддерживал.
Больше всего меня беспокоило, что его новые воззрения заметно проступили в «Малыше Эбнере». Он жестоко издевался над персонажем «Пустышкой Джоани», собирательным образом либеральных фолк-исполнителей. Хуже того, он начал длинную комикс-серию, содержащую, как мне казалось, плохо завуалированные нападки на афроамериканцев.
Меня это надругательство над любимым комиксом (по крайней мере, таковым оно мне казалось) злило все больше и больше. Наконец дошло до того, что я послал однострочную жалобу в The Boston Globe, где публиковали комикс. Я написал: «Только мне надоела античерная пропаганда Эла Кэппа в комиксе „Малыш Эбнер“?»
9 сентября 1968 года мое письмо пустили в «Глоуб» в жирной рамочке, сделав его ну очень заметным. Я был по-идиотски доволен собой, не задумавшись о последствиях.
На следующий день в три часа позвонил Эл Кэпп. Он уже видел газету и спросил:
– Привет, Айзек, с чего ты взял, что я против черных?
Я удивленно ответил:
– Ты что, Эл, я же тебя слышал. Я знаю, что ты против черных.
– А в суде докажешь? – спросил он.
– Ты хочешь подать на меня в суд? – у меня задрожал голос.
– Еще как! За клевету. Если только не отзовешь «Черных пантер».
– Я же не имею ничего общего с «Черными пантерами», Эл.
– Тогда пошли в Globe извинения и опровержение слов, что я против черных.
Редко меня повергали в такое малодушие. Мне нравится верить, что я тверд в своих принципах, но я никогда не был в суде, не сталкивался с такой подлостью и попросту струсил.
Я пошел в кабинет печатать извинения и пресмыкаться, но удивительное дело: я обнаружил, что, может, сам я и трус, зато мои пальцы смелее львов. Они ни в какую не хотели печатать письмо. Как бы я им ни приказывал, они не слушались. Я таращился на чистый лист бумаги, пока не сдался. Никаких извинений. Пусть Эл Кэпп делает, что хочет. Я позвонил своему адвокату.
Тот рассмеялся и сказал, что Эл может подать в суд за публикацию письма только вместе на меня и на газету. Я сказал: