– Но я же послал письмо специально, чтобы его опубликовали.
– Но их-то публиковать никто не заставлял, – сказал адвокат. – Позвони им.
Я позвонил в газету, а там лишь рассмеялись. Мне сказали, что Эл Кэпп – публичная личность, его деятельность открыта для критики. Он не может подать в суд. И то же, сказали они, касается меня. (Я вспомнил о поклепах, что разные критики возвели на мое творчество, и расслабился.) А кроме того, сказали мне, Элу еще растолкуют, что судебный процесс будет только афишировать его античерные взгляды, а ему это самому не нужно.
И в самом деле, на следующий же день мне позвонили из газеты. Всего сутки спустя после своей угрозы Эл пошел на попятную, и я так и не извинился.
После я встретил его на каком-то крупном мероприятии. Мы дружелюбно поздоровались, никто и не вспомнил о прошлом инциденте.
Бедняга Эл! Конец его был несчастливым. Популярность «Малыша Эбнера» резко падала – возможно, из-за ошибочных творческих решений. Он лишился своих читателей-либералов, а консерваторы читают только биржевые сводки.
К тому же его затмил молодой Чарльз Шульц со своей «Мелочью пузатой» («Peanuts»), привнесшим в жанр газетного комикса утонченность, в сравнении с которой фарс Эла устарел (и Эл не скрывал своей обиды). Наконец университетский скандал из-за студентки положил конец и его карьере лектора. После его смерти в 1970-м никто не стал продолжать комикс.
Как я жалею, что в середине 1960-х взгляды и характер Эла столь резко изменились.
Но у стычки с ним были необычные последствия. Как я уже сказал, он позвонил мне с угрозой в три часа дня, как раз когда из школы высыпали ученики. Я слишком погрузился в свои мысли, чтобы слышать их гвалт. Из газеты на следующий день тоже позвонили в три часа. Я пошел искать Гертруду, чтобы поделиться хорошими новостями, и обнаружил, что она на улице отчитывает школьников.
Я выскочил, преисполненный жизнерадостности и доброты душевной, послал Гертруду в дом, собрал детей вокруг, приобнял двух первых попавшихся и спросил, читал ли кто-нибудь мои рассказы. Кое-кто читал и признался, что им понравилось. Тогда я спросил, кто здесь пробовал сам написать рассказ. Поднялась одинокая рука – и паренек признался, что это трудно.
– Так вот, я пытаюсь писать, – сказал я, – и если вы будете проходить мимо моего дома молча, то упростите мне жизнь. Договорились?
– На нас кричит ваша жена, – сказал один.
Я оглянулся на дом и убедился, что Гертруда не слышит, иначе она явно не оценила мою следующую уловку. Я произнес театральным шепотом:
– А мне с ней жить. Представьте, каково мне?