Я приходил на церковную службу после смерти одного дальнего знакомого, потому что почувствовал себя обязанным, и видел, как вдова, вся в черном, плетется по проходу, захлебываясь слезами, пока ее по бокам поддерживают два крепких сына. Увиденное меня порядком озадачило: я знал (как могли знать и большинство собравшихся), что смерти мужа предшествовал незаконченный бракоразводный процесс, очень некрасивый и скандальный.
Впрочем, видимо, это не так уж важно. Во многих культурах крики и плач на похоронах обязательны, и, чтобы усилить шум, даже принято нанимать профессиональных кричальщиков и плакальщиков.
Но для меня смерть – это просто смерть, когда сперва человек был, а потом его нет, и, хотя в результате действительно могут поглотить печаль и одиночество, не следует выставлять это напоказ сверх необходимого. Я понимаю, что это мнение непопулярно и никогда таковым не будет.
Так или иначе, у меня имелись не только философские причины для нежелания ехать на похороны Генри. Я только что вернулся из Нью-Йорка, и меня не тянуло собираться туда снова. А главное, 19 февраля исполнялось тринадцать лет Робин, и мне казалось, что похороны – не самое удачное место для празднования. Но важность ритуала перевесить не получилось.
Впрочем, ради Робин я оттянул поездку на день. Утром девятнадцатого я отвез Гертруду и Дэвида в аэропорт, и они вылетели в Нью-Йорк. А мы с Робин поужинали в дорогом ресторане, и я расстарался, чтобы ее порадовать. (Жизнь – для живых.) Двадцатого мы с ней поехали в Нью-Йорк на машине, а на следующий день, после похорон, на машине же все вместе вернулись домой.
Для меня это было печальное время – не в последнюю очередь из-за Мэри Блюгерман, вдовы усопшего, преисполнившейся жалости к себе. Она жалела себя всю жизнь и бедняжку Гертруду приучила к тому же, но такого хорошего повода ей еще не выпадало.
Присутствовали, конечно, и другие родственники. (Даже мои отец с матерью.) И Мэри прицепилась к Софи, младшей сестре Генри, с длинной-предлинной речью о несчастьях вдовства и грядущих горестях.
Я отвел Гертруду в сторонку и тихо сказал:
– Можешь попросить мать прекратить? Софи уже двадцать лет вдова, ей наверняка тяжело выслушивать причитания твоей матери о горестях и несчастьях.
– Это что еще значит? – негодующе спросила Гертруда, никогда не допускавшая критику матери. – Муж Софи умер, когда она еще была молодой и могла о себе позаботиться.
Я с недоверием уставился на Гертруду.
– Ты что, хочешь сказать, твоей матери было бы лучше, если бы Генри умер двадцать лет назад, а не цеплялся из-за эгоизма за жизнь, покуда она не постареет?