Я приехал в дом престарелых и опознал мать, ее накрыли и увезли, а позже похоронили на подготовленном участке рядом с отцом. Мне сказали, что уже едут мои брат и сестра, мы остались их ждать, и скоро к нам присоединись Стэн с Рут и Марша с Ником.
Мы просмотрели небогатые пожитки матери, решая, что отдать Армии Спасения, а что оставить себе для использования или на память. Я взял себе шариковую ручку и больше ничего, предоставив Стэну с Маршей делить остальное.
Но зато мне сошел с рук мой кладбищенский юмор. Оглядев семью, я сказал: «Если бы мама знала, что сегодня приедем мы все, она бы дождалась». Странно, но все рассмеялись, обстановка разрядилась. Все пошли на ужин.
Тогда меня немного беспокоило, что я не испытываю особенных скорби и печали из-за смерти родителей. Я казался сам себе черствым и бесчувственным. Но на то имелись причины.
Во-первых, как я уже говорил, я не люблю чрезмерную демонстрацию печали и не склонен надрывно причитать. Во-вторых, у обоих родителей в последние годы обнаружились проблемы с сердцем, очень глупо было бы не ждать их смерти со дня на день. Ее даже можно считать милосердным освобождением. В конце концов, они оба до самого последнего дня сохраняли ясность ума, а это замечательно. Мне бы не хотелось, чтобы они дожили до старческой деменции.
Но, по-моему, главная причина, почему я не рвал на себе волосы, – я знал, что при жизни отблагодарил их как только мог, и, когда они ушли, не чувствовал ни капли той вины, как если бы знал, что подвел их. А я подозреваю, что в самом сердце громкой и показной скорби кроется то самое чувство вины.
К моему удивлению, мать оставила значительную сумму и в завещании велела поделить ее между нами поровну. Я, естественно, не взял бы ни гроша, потому что считал, что Стэну и Марше (особенно Марше) деньги куда нужнее, поэтому настоял на том, чтобы разделить наследство только на две части.
Стэн нанял адвоката, чтобы тот проследил за законностью этого изменения, и адвокат мне сказал:
– Вам тоже лучше нанять адвоката.
– Зачем? – спросил я.
– Для защиты своих интересов.
Я рассмеялся и сказал:
– Даже представить невозможно, чтобы мы с братом стали препираться из-за таких пустяков, как деньги. Мне адвокат не нужен.
И обошелся без него.
Здоровье Мэри оставляло желать лучшего, уже когда я с ней впервые встретился, и с тех пор стремительно ухудшалось. По крайней мере, это если послушать ее, а она жаловалась всем, кто подворачивался под руку.
Но Генри завещал ей достаточно денег на старость, и она еще увидела целое новое поколение. Пережила мужа на девятнадцать лет и почти до самой смерти обитала в той же старой квартире, где много лет тому назад я добивался расположения Гертруды. Лишь под конец из-за прогрессирующей слепоты и астении ей пришлось переехать в дом престарелых в Бруклине.