И вдруг он спросил:
– А почему ты не пишешь автобиографию, Айзек?
– Потому что со мной не происходило ничего интересного, – сказал я.
– Но ты мне сейчас рассказываешь интересные вещи, в самый раз для автобиографии. Брось, я предложу на нее контракт.
Это было соблазнительно, но я удержался. Я ужасно боялся, что и себя выставлю дураком, и Crown принесу книгу, на которую они посмотрят и откажутся издавать, а если и издадут, то люди откажутся читать, а если и прочитают, то громогласно осудят.
Но когда Кэтлин надавила по поводу нового фантастического романа, я вспомнил слова Надана и предложил ей автобиографию. Я все еще не сомневался, что ничего не получится, но энтузиазм рос – не потому, что мне хотелось ее написать, а потому, что тогда вопрос о романе не поднимался бы еще минимум год, а то и два. Что угодно, лишь бы не роман.
Но мне пришлось приступить к работе. И мне помогали две вещи. У меня поразительно долговременная память, и я, как правило, запоминаю события во всех подробностях.
Это, конечно, не всегда на пользу. Сэмюэл Вон, занимавший тогда высокое положение в Doubleday, сказал мне, что искусство автобиографии – знать, о чем умолчать, но его слова влетели в глухие уши, и, скорее всего, он это и сам понимал. Я не собирался умалчивать ни о чем, кроме того, что может понапрасну кого-то задеть.
А если бы подвела память, у меня оставалась вторая вещь. Я начал вести дневник 1 января 1938 года, за день до восемнадцатилетия, и с тех пор так и не бросил. (Многие молодые люди начинают дневники, но, уверен, мало кто продержится дольше пары недель.) Понятное дело, и мой дневник после первого года поредел и свелся к сухому перечислению того, над чем я работаю.
Кто-то заносит в дневник свои мысли и чувства, но не я. Для меня это исключительно справочник, причем такой скучный, что даже я не в силах читать его с интересом. Заглядываю только за датами и событиями. Зато его необязательно прятать от других. Мой дневник может прочитать любой – и сами попробуйте зайти дальше пяти страниц, не тронувшись умом.
Автобиография все росла и росла, и, должен признаться, даже у меня возникли нехорошие предчувствия, когда я написал пятьдесят тысяч слов и при этом только-только дошел до начала дневника. Что же я напишу с его помощью, если могу написать столько лишь по памяти?
Еще работа над автобиографией доказала, что я был прав: в моей жизни не хватает элементов возвышенной драмы. Как сами видите по этому ретроспективному обзору моего бытия, вся остросюжетность сводится к отказам медицинских школ или ссорам с начальством в Бостонском университете. Не лучший материал для леденящего кровь саспенса.