Он меня не понял и рассказал о процветающих христианских сообществах, где святой Павел никогда не бывал. Я попытался объяснить, что все эти сообщества были поглощены течениями, в дальнейшем признанными церковью еретическими, а впоследствии растворились в исламе и что христианство выжило и процветало именно в тех регионах, где проповедовал святой Павел.
Я пытался цитировать Горация, который сказал: «Многие храбрецы жили до Агамемнона, но все они неоплаканными и безвестными поглощены долгой смертью, потому что у них не было священного поэта»[103] . Пытался втолковать, что святой Павел для Иисуса – как Гомер для Агамемнона, но так и не смог достучаться, а спикер перебил меня и просто повторил уже сказанное. Я бы не возражал, если бы он выслушал, а потом опроверг, но он даже не слушал, и Хайнцу пришлось меня прервать, потому что он заметил, как я злюсь, и побоялся, что вспышка моей ярости заденет чувства приглашенного гостя.
В другой раз я пытался объяснить, что углерод-14 опаснее для человеческого организма, чем калий-40, потому что углерод-14 можно найти даже в генах, где каждый его распад без исключений приводит к мутациям, а калий-40 не присутствует в генах и, следовательно, не гарантирует мутаций.
Нобелевский лауреат Розалин Ялоу возражала, что калий-40 при распаде выделяет больше энергии и поэтому опаснее. Я несколько раз подчеркнул, что опасность представляет не энергия, а местонахождение, но она отказывалась меня понимать.
Конечно, читатель может заявить, что я так же упрям в своих убеждениях, как они в своих. Да, действительно, но я прав, а они – нет, и в этом вся разница.
Помню, в другом случае я задумался о фракталах. Это кривые с интереснейшими свойствами. У них фрактальная размерность, то есть фрактальная кривая не может быть ни одномерной, ни двумерной, а только полуторамерной, потому и называется фракталом. Эти кривые бесконечно сложны, поэтому каждая часть – какой бы малой она ни была – так же сложна, как и все целое.
Первым теорию фракталов подробно разработал франко-американский математик Бенуа Мандельброт, с которым я познакомился 16 апреля 1986 года, когда его награждал почетной степенью Институт Франклина в Филадельфии. Я тогда выступал с главной речью вечера, но мне никто не сказал, что форма одежды – официальная. В результате я оказался единственным мужчиной не в смокинге, что меня ничуть не беспокоило.
Так или иначе, однажды на встрече клуба «Реальность» Хайнц задал такой вопрос:
– Может ли наука когда-либо объяснить все? И можем ли мы определить, может она или не может?