Тогда же в левой ноге (из нее взяли вену для шунтирования, и поэтому она осталась уязвимей для инфекции) начался целлюлит – бактериальное воспаление кожи, которое более вероятно, если кожа уже растянута отеком. Приходилось все время держать левую ногу как можно выше и принимать антибиотики против инфекции. Она тоже прошла.
Главная проблема случилась 16 января, на шестой день в больнице. В Doubleday уже несколько месяцев планировали отметить мое семидесятилетие и сорок лет с издания моей первой книги «Камешек в небе». Торжество проводили в «Таверне на лугу» и, к моему ужасу, требовался официальный стиль одежды. Я настоял, чтобы это оставили на усмотрение гостей, но, понятное дело, мне-то все-таки пришлось бы лезть в смокинг.
И вот тот день настал, а я лежал в больнице. Но я просто не мог разочаровать сотни людей, поэтому подбил Пола мне помочь. Он согласился никому об этом не рассказывать и сходить со мной, чтобы присмотреть. Затем Джанет «позаимствовала» инвалидную коляску и в три часа дня выкатила меня из больницы, пока никто не видел. Из Doublebay за мной прислали лимузин, доставивший нас в квартиру. Я натянул смокинг, а затем лимузин отвез нас через квартал в «Таверну на лугу», где ждали все мои коллеги из разных издательств, приятели из «Угощения по-голландски» и «Пауков-затворников», все друзья и соседи, близкие и далекие.
Начался прием. Я всех радостно приветствовал, не вставая с коляски и положив левую ногу на стул перед собой. Я отказывался ото всех угощений (слишком соленые) и обходился одним апельсиновым соком. Нэнси Эванс, на то время президент Doubleday, душевно представила меня публике, и я приступил к речи.
Я рассказал о прошлых столкновениях со смертью, в подробностях описал свою фантазию насчет «Добровольцев Бейкер-стрит» во время шунтирования и приступ разочарования из-за того, что я выжил и не дождусь аплодисментов, которыми бы удостоили покойника.
Естественно, все бешено аплодировали и смеялись, а единственный негативный комментарий поступил от Робин, которая подошла ко мне в слезах и сердито пожаловалась из-за речи. Я ответил:
– Но, Робин, ведь было смешно. Все смеялись.
– А я – нет, – сказала она. – Может, тебе и смешно рассказывать о смерти, потому что ты ненормальный, но мне это несмешно.
Ну, остальные-то смеялись!
К девяти часам я уже вернулся в палату, чувствуя, что все прошло идеально и в больнице никто и ничего не узнает.
Но о приеме знали в The New York Times. Об этом написали на следующий же день, и в больнице видели газету, так что меня отчитали медсестры. Позвонил Лестер дель Рей (который сам не смог прийти по состоянию здоровья) и устроил нагоняй за то, что я рисковал жизнью. Ответить я мог только одно: «Лестер! Я и не думал, что ты из-за меня так переживаешь!» – но это не помогло его успокоить.