Абсурд, конечно; совершенно иррационально.
И все же я дожил до шестидесяти после приступа, когда сам в это не верил. Затем дожил до шестидесяти пяти, хотя перед тройным шунтированием в это не верил. А теперь было рукой подать до семидесяти, и я думал: «Не дотяну». (Это напоминало 1945-й, когда я стремился к двадцати шести наперегонки с призывом в армию – и не успел.)
Джанет отчаянно пыталась меня утешить. Она сказала:
– Ты сам часто повторял, что 2 января – ненастоящая дата рождения, которую тебе дали при выезде из России, и вполне возможно, что ты родился на два-три месяца раньше. Значит, на самом деле тебе больше семидесяти.
Но на меня это не действовало.
– Мой официальный день рождения – 2 января, – отрезал я. – Если умру раньше, в некрологе The New York Times будет сказано: «Айзек Азимов, 69», а это неприемлемо. Я хочу по самой меньшей мере «Айзек Азимов, 70».
И все же я держался. В Рождество мы с Джанет и Робин пошли к Лесли Беннеттс, чтобы отметить праздник и полюбоваться ее десятимесячным малышом. А на следующий день я впервые за три недели посетил Doubleday.
Но передвигался я с трудом, ноги чудовищно отекали. У меня началось то, что в былые деньки называли «водянкой», – мои ноги напоминали стволы деревьев. Я не мог натянуть туфли и ходил в тапочках, но все равно испытывал неудобство.
Услышав об этом, Робин заволновалась и потребовала, чтобы я сходил к кардиологу. Поработав в больнице, она стала чаще задумываться о здоровье, и теперь меня без конца пилили уже и Джанет, и Робин.
Но я послушал дочь и 27 декабря встретился с Питером Пастернаком в его кабинете в Университетской больнице. Он послушал мое сердце и сказал:
– У тебя шумы.
– Знаю, – сказал я. – Скорее всего, это врожденное.
Я рассказал, что на медкомиссии для армии в 1945-м, сорок пять лет назад, врачи говорили, что у меня шумы, но этого не хватило, чтобы признать меня негодным к службе.
Пастернак покачал головой.
– Мы не можем так легко закрыть на это глаза, – сказал он. – Учитывая отечность, нужно разобраться, что это за шумы, потому что в них может быть причина всех проблем.
Так и началась череда анализов.
Наконец пришло 2 января 1990 года, и мне все-таки исполнилось семьдесят – официально. Мы с Джанет и Робин устроили праздничный ужин в нашем китайском ресторане уткой по-пекински. Точнее, праздновали скорее они. Я съел совсем чуточку, потому что утка соленая, поэтому тот день рождения не назовешь счастливым, хоть я и чувствовал огромное облегчение от того, что до него дожил. Не полегчало и при виде открыток со всего света, хором желавших «счастливого и здорового семидесятилетия».