Но больше всего меня беспокоил вопрос колонки. Пора было ее писать, и я бы смог это сделать, только если выбрть тему, для которой не потребуются первоисточники, написать текст от руки, а потом позвонить в The Los Angeles Times и начитать на автоответчик.
Так я и сделал, но, позвонив, наткнулся на девушку, которая, как только я представился, заявила: «Ах вы негодник! Зачем вы сбежали из больницы?»
Я чуть ли не приуныл. Нельзя даже невинную шалость устроить без того, чтобы об этом не прознал весь мир.
Значит, я не смог бы это повторить. Через несколько дней праздновалось шестидесятилетие Analog, поскольку журнал, изначально носивший название Astounding Stories of Superscience, впервые вышел в начале 1930-го. Я уже согласился прийти и произнести большую речь, но теперь не мог. В день праздника я грустно сидел за обедом и клял судьбу.
Тем временем мне наконец поставили диагноз. Меня чуть ли не до смерти замучили катетерами, компьютерной томографией и ультразвуком, и выяснилось, что шумы в сердце, – связанные, видимо, со врожденной слабостью митрального клапана, – ухудшились в 1989-м. Клапан сдал, началась протечка. В результате кровь не могла успешно дойти от правого ушка предсердия к правому желудочку и происходила регургитация. Это сокращало поступление крови к легким, вот почему я так легко выбивался из дыхания. А главное, сил сердца не хватало, чтобы помогать ослабшим почкам выводить жидкость из организма.
Далее: существовала возможность, что недостаточность митрального клапана объясняется инфекцией. В таком случае его нужно заменять. А значит, мне снова придется вскрывать грудь, точно как на шунтировании, и снова придется класть меня в аппарат искуственного кровообращения. Операция простая, заверили меня. (Бобу Циклину, моему хорошему другу и адвокату, сердечный клапан меняли три раза, в первый раз – в довольно примитивных условиях, и все три раза он перенес без труда.)
Наконец меня выписали из больницы 26 января 1990-го, спустя пятнадцать дней после приема. Однако предупредили о необходимости сдать новые анализы, чтобы определить, действительно ли клапан инфицирован. 2 февраля мне позвонил Питер. Хоть результаты всех анализов показали, что бактериальной инфекции нет, рисковать в больнице не собирались. На следующий день мне придется вернуться и пройти курс внутривенных антибиотиков.
Так 3 февраля я вернулся в больницу – на этот раз в частную палату в обычном отделении, – и провел там четыре недели. Другими словами, вся зима 1989–1990-х прошла либо в больнице, либо дома в постели, либо пока я очень больным ползал по делам.