одновременно плыву от темного, неимоверно горячего взгляда. – Выглядело охрененно вкусно,
Немезида. Прям заманчиво. А я вот вообще не фанат рыбных яиц и забродившего вина.
Смеемся и, кажется, даже с этим действием разбрасываем по залу искры.
– Чью шарманку тянут? – спрашивает Егор, кивая в сторону музыкантов и принимаясь за стейк.
Я машинально оглядываюсь. Так получается, потому что мышление заторможено. Даже лоб морщу,
чтобы распознать то, что обычно с полуслуха улавливаю.
– Штраус. «Голубой Дунай», – выдаю отрывисто.
– Тебе нравится?
– Да. Я люблю этот вальс.
Потягивая шампанское, наблюдаю, как Нечаев ест. Он вроде сосредоточен на блюде, но часто
поднимает глаза, чтобы посмотреть на меня.
– А кого больше любишь? – задав этот вопрос, отчего-то вызывает смущение. С трудом
сдерживаюсь, чтобы не поерзать и не отвести взгляд. – Я имею в виду композиторов, – уточняет
и сам в характерных для него местах подгорает. Скулы и уши неизбежно наливаются кровью. Хм.
Той кровью, с которой я, по не совсем понятным мне самой причинам, жажду смешать со своей.
Хм. – Всегда было интересно, кто тебе больше заходит?
Я улыбаюсь, ощущая острую нехватку воздуха. Внутри, по критическим точкам – и жжет, и
стягивает, и странными импульсами разбивает.
Хорошо, что появляется официант. Пока он ставит на стол устрицы и доливает мне шампанского,
отвечаю относительно спокойно и предельно коротко:
– Паганини.
– Это потому что после него мы подрались? – вваливает Нечаев.
У обслуживающего нас парня дергается бровь.
Я усмехаюсь.
– Отчасти. Потому как по духу мне все же ближе Вивальди.
– А подробнее? Помню, он был священником, – растягивает с двусмысленностью, которая,
конечно же, направлена на меня, а не на Вивальди.
– Как по мне, это самая малозначительная деталь его биографии. Говоря о Вивальди, я бы
назвала его бунтарем и авантюристом. Именно его насыщенная скандалами и интригами жизнь
буквально отражалась в созданных им произведениях. Многие, кстати, считали Вивальди слишком
шумным, стремительным и резким. И все же, именно он, а не кто-то заунывный, сделал сольную
скрипку центром концерта.
Нечаев крайне внимательно меня слушает. А после ровным тоном заключает:
– Все ясно. Реально по духу прям ты.
Официант в очередной раз желает нам приятного аппетита и уходит.
Я осторожно набираю в грудь воздуха и фокусируюсь на устрицах. Егор тоже на них смотрит – с
сомнением и легким опасением. Тот же посыл адресует, вскидывая взгляд, мне.
– Не спеши. Подумай, точно ли тебе это надо. Никогда не поздно бросить херовую идею, не
доводя ее до реализации.