меня и с явным пониманием дела улыбается. – Просто уберите блюдо. И принесите моей девушке
обычные человеческие спагетти.
«...моей девушке…»
Он так назвал! Значит ли это, что у нас тот самый статус? Или это всего лишь удобная
формулировка для простоты коммуникации?
На моих затылке и плечах собирается столько мурашек, что невозможно не содрогнуться.
Кажется, что каждая единица под напряжением да еще и со своим пульсом. Не стоят на месте.
Дергаются и раз за разом пускают по моей коже тонкие нити тока. Но основной трепет, конечно
же, раскрывается внутри. Сам по себе он самый что ни на есть робкий, и тем не менее сбивает
работу сердца.
– Разумеется, – услужливо заверяет официант. – С морепродуктами, вонголе, крабом или,
может, трюфельным соусом?
– А нормального ничего нет? – хмурится Нечаев. – Хотя с морепродуктами, я думаю, пойдет.
– Егор, – вмешиваюсь мягко. – Раз уж ты выбрал за меня спагетти, – акцентирую так же
осторожно, но чтобы он меня услышал, – то я выберу соус. Трюфельный.
Небольшая пауза, имой парень кивает, давая официанту знак
действовать.
Примерно через четверть часа мы снова смеемся, споря, чем пахнет трюфель.
– Это, блин, бытовой газ, – утверждает Егор. – Как будто рядом кто-то баллон отвинтил.
– Нет. Ты прикалываешься, что ли? Это изысканный мускусный аромат! Очень элитный!
– Ага, да. Самое важное, что элитный. На вкус хоть съедобно?
– Вкус интересный, да…
– Все понятно, – ржет он.
Никаких ежей я, естественно, пробовать не рискую. Слишком много впечатлений для одного дня.
Покидаю ресторан своей мечты полуголодная, но при этом безумно счастливая.
Спускаясь к морю, мы не перестаем хохотать.
– Соррян, конечно, но это выглядело, как будто туда кто-то соплей даванул, – вспоминает
Егор мои устрицы.
– Ощущалось так же, – шепчу я, утирая выступившие во время смеха слезы. – Еще и пахло
кошмарно.
– Ты бы видела свое лицо! Глаза огромные, щеки тоже… Я был уверен, что ты лопнешь!
– Дурак! – ругаюсь и фыркаю, но ржу вместе с ним.
– Ну а трюфель… Реально зашел?
Я мотаю головой и с еще более поразительной честностью признаюсь:
– Нет. Я выделывалась.
Нечаеву это, судя по всему, очень нравится. Он больше не смеется, но улыбается. Самое
волнительное, что в этой улыбке угадывается, как строгость, так и нежность.
– Я так и знал. Видел по лицу.
Мне так сильно хочется прижаться к нему, что это желание, будучи запертым, превращается в
новый вид живности, поднимаясь от груди до ключицы, застревая в горле и разбегаясь оттуда по
всему телу навязчивым зудом.
– Это фиаско. Полный провал. Из всего, что я заказала, вкусной была только икра, – говорю,