Впрочем, следующие – из-за нашей фирменной, ставшей за годы войны общей приправы в виде
смеси негодования, сарказма и желчи, а еще из-за того самого синхрона – совпадают не менее
четко.
– Что значит «скучал»?..
– Что значит «хочешь»?..
– Попутала?!
– Оборзел?!
Подаемся навстречу и замираем. Смотреть друг другу в глаза после той сцены, свидетелями
которой мы невольно стали, мучительно неловко.
Остро. Пикантно. Запретно.
Меня морит эротический стыд – лицо вспыхивает, а тело вязнет в тяжести. Эта тяжесть так
нагружает, что возникает потребность встряхнуться. Так я и делаю – перебираю плечами, пока
напряжение не рассыпается по коже электрическим зудом. Кажется, будто гирлянда какая-то
включается, а я ведь даже не поняла, кто и когда ее на меня навешал. Старательно так,
плотно. И каждая лампочка так жжет, так жжет… Проигрываю конфликт с дыханием. Оно, блин,
вырывается из меня какой-то оголтелой концентрированной тучей и несется, чтобы атаковать
Нечаева. Он и сам… Господи, видно, что с ним все неладно! Не нужно обладать богатым опытом,
чтобы понимать, что он возбужден до чертиков. Все и так понятно! Клянусь! Это ни с чем не
перепутать. И от этого становится еще тяжелее, еще жарче… До ломоты! Боже мой, от этих
ощущений некуда деваться. С ними та-а-ак тесно. Так одуряюще волнительно. Не знаю, куда деть
взгляд, руки… Всю себя. Тянет шагнуть за ту грань, за которой ни у одного из нас уже не
получится притворяться. Позволить этому сумасшедшему влечению решать за нас, даже если виной
всему алкоголь и сопутствующие обстоятельства.
Господи…
Мы стоим слишком близко. Слишком долго. Неутоленный голод начинает жрать изнутри.
– Ты, ты, – предъявляю в запале. – Ты пьян. Ты хочешь.
Прикасаюсь к «ядерному потенциалу» лишь затем, чтобы подтвердить свои слова. Да вашу ж
мать! Конечно, не только поэтому. Оглаживая мощный, как валун, выступ, заряжаюсь такой
энергией, что ее, как топлива, хватило бы, чтобы улететь, наконец, в космос.
Егор вздрагивает и, поджимая и без того поджарый живот, резко переламываясь в поясе,
дергает бедра назад. Но полностью от контакта не уходит. Исподлобья наблюдает.
Ожесточившееся на звериных повадках лицо ведет судорогами, в которых прослеживается не
только вожделение, но и мука, хотя я действую без усердия.
– Мм-м… – незаметно прочистив горло, заставляю себя отнять руку. Заставляю, потому что все
во мне подспудно желает сохранять эту близость. И даже усиливать ее. Но Нечаеву знать о
таком нельзя. – Хочешь, – заключаю экспертным тоном.
– Сука-а, – скрипит Егор с небольшой одышкой.
Это не про меня. Про то, как ему паршиво.