придерживаю, плотно смыкая пальцы. Затем нашему поручителю, мужчине из повенчанной и уже
прожившей в стабильном браке пары, доверяется трижды поменять кольца местами. Под конец
ритуала мы получаем каждый назад свое кольцо, но сам процесс обмена ощущается весомее, чем
любые клятвы.
Только теперь мы обручены по-настоящему.
Возвращаемся в центр храма. Один из помощников священника расстилает на полу белоснежный, с
алыми узорами рушник, и мы с Нечаевым уверенно встаем на него. Причем по правилам: он
первый, я сразу за ним.
Атмосфера в храме меняется.
Как только откуда-то сверху спускается стройный голос церковного хора, из притвора
показываются наши гости. Пока они заполняют пространство у входа, выдерживая положенное
расстояние, священник занимает свое место перед нами.
Я вздрагиваю, невольно дергая Егора за руку. Он перехватывает мою кисть крепче,
пульсирующим сжатием подает сигналы. Считываю их, как: «Я рядом», «Все хорошо». И
перехватившее было дыхание выравнивается. Но жар так и курсирует по телу мелкими искринками.
Как иначе?
Начинается таинство.
Только ради него разжимаем сцепку. Ведь в левые руки нам с Нечаевым дают по толстой,
заранее зажженной свече, а свободными правыми нужно будет креститься.
Сзади нас стоит та самая пара поручителей. Они и поднимают над нашими головами венцы. Те не
касаются голов, но вот, что странно, тяжесть улавливается. Она не пригружает, конечно,
физически. Скорее, ментально давит, заземляя и вынуждая быть полностью в моменте. Быть
осознанным и одухотворенным.
Голос священника низкий и густой, льющийся в определенном ритме. Я не разбираю всех слов на
церковнославянском, но главное, определенно, улавливаю. Мотая в ключевые мгновения кадилом и
обкуривая нас характерным дымком святости, он молится о спасении наших с Егором душ, о
даровании нам детей, о единомыслии и о чистой любви друг к другу.
Я ошибалась, когда говорила, что роспись – последний уровень. Там действительно была
победа, да. Здесь же, в храме, в процессе таинства венчания, происходит истинное слияние.
Каждое прошение батюшки поднимает нас выше и выше. А хор протяжным пением «Господи, помилуй»
закрепляет уже на месте и наполняет силой, которая вибрирует в унисон всему действию, оседая
внутри навек.
Фитилек свечи потрескивает, изредка на пальцы капает воск, но все это, небольшие ожоги в
том числе, ощущается естественным и необходимым.
То и дело посматриваю на Егора. Он стоит ровно, сохраняя выправку и решительно-серьезное
выражение лица, но всегда отвечает на запрашиваемый контакт, скашивая взгляд даже в самые