Он закатывает глаза, пускает через нос «дым» и, бросив на меня еще один выдержанный взгляд,
по-нечаевски стоически сжимает челюсти.
Когда чинно замираем перед мамой, оставляет на моем бедре свою лапищу. Просто придерживает
на нужном месте, но моему организму плевать на практичность. От ладони Нечаева точатся
импульсы, а я же живая и чувствительнее любой лабораторной крысы. Стоит подать энергию, и
все откликается. Действие рождает противодействие – вполне объяснимо.
Господи…
Внутри все гудит от перегрузки, несмотря на то, что мама, мягко говоря, сбивает волны.
Ни о ком, кроме Нечаева, я думать не могу. Но мне же нужно его спасать. Я всегда его
спасаю. Это важно.
– Йобаист, мама, от термина йобаи. Йо, йо, йо-баи. Культурное явление, – раскидываю с
акцентом, словно рэпер. И тут же включаю тот самый возвышенный тон, которым положено читать
доклады по историческим фактам: – Дословно – «ночное посещение». К русскому матерному
глаголу никакого отношения не имеет. Йобаи – традиционный японский обычай, широко
распространенный с ранних лет периода Эдо до начала периода Мэйдзи. Этот обычай подразумевал
проникновение парня в дом понравившейся ему девушки с целью вступления в половую связь.
Таким образом он заявлял о серьезности своих намерений и желании жениться.
Тот самый йобаист, «желающий» жениться, издает уже характерные для себя звуки, когда ему
приходится выдыхать в рот под плотно сжатые губы, давиться этим воздухом и, в конце концов,
дробно его через них проталкивать.
– Я убью тебя, – рычит мне в ухо почти на беззвучном, жестко вдавливая при этом в бедро
пальцы.
Ловлю все вибрации. И те четкие агрессивные с магнитудой в девять баллов, которые исходят
от физического тела, в том числе. Что ж… Так бывает, когда гору трясет. С удовольствием
принимаю, хоть и существует риск, что эти колебания меня развалят. Страшусь, но кайфую.
Подсела же. Зависима.
Мамочка моя хоть и воспитанная, но не Нечаева. Краснокнижной выдержкой не обладает.
Пискнув, хватается за сердце.
– С ума сошли?! Чем ваше «культурное явление» отличается от того самого русского матерного?
Ничем! – отчитывает криком. В ужасе смотрит на стоящего позади меня Нечаева, на его руку у
меня на бедре, на мою разобранную кровать… – Господи! Это возмутительно! Немедленно
прекращайте! Я не разрешаю! Никаких половых связей! Никаких женитьб!
Слышу, как Егор сдавленно прокашливается, и вовсю хохочу.
– Мама, мама… Еще не ночь… – намекаю и шагаю к ней, чтобы обнять. – Ты же мечтала выдать
меня замуж. В чем проблема?
Она на миг аж из реальности выпадает. Напрочь не понимает, о чем я говорю.