сквозь брошенную на глаза пелену вижу, как дрожат, словно у какого-то старика, пальцы. –
Ага, – бахаю с нажимом, когда она накрывает ладонью щеку и пробует развернуть мое лицо к
себе. Чисто по факту, я способен не поддаваться. Но, блядь… Поддаюсь. – Уймись, сказал, –
присаживаю, когда уже сходимся взглядами на расстоянии пяти миллиметров от взрыва.
– О-ой, ворчун… Мой дедуган… Панцирный душнила… Ты как будто двадцать лет на корвалоле
просидел… – частит, затягивая глазами в свой дикий космос.
– Всего пять. На тебе.
– Мм-м… В кайф твоя выдержка… Я готова тебя признать… А ты меня?
– Признать? – хриплю я. – В качестве кого? – голос все тише. В паху пульсирует, словно у
меня там отдельный мотор завелся. В башке же, напротив, не хватает давления. Нет
элементарного набора – ни достоинства, ни принципов, ни хладнокровия. Ничего, что могло бы
помочь мне закрыть эту сцену цивилизованно. Расплавившись, я, сука, перетекаю из роли
мужчины рода Нечаевых в роль дворового пацана. – Ты набила татуху с моим именем между ног и
сказала, что меня там не будет. Как это понимать?! – на беззвучном призывая к ответу, хватаю
«пыльными» руками. Едва с табуретки ее не снимаю, когда одним махом на всех уровнях прорываю
границы: – Признаешь, когда примешь каждый сантиметр моего члена, поняла?!
Дыхание Филатовой дробится. Судя по звукам, еще на этапе старта. Но она упорно выводит их
во внешний мир. То есть, непосредственно на меня. Все эти тяжелые металлы, токсичные
алкалоиды, порабощающие флюиды – распадаются на моих губах.
– В лоб идешь?..
– А хули издалека?.. Так же не понимаешь.
–Там пока только одна буква, – тянет, склоняя голову набок и
прикусывая пухлую мякоть нижней губы. – Не все имя. Это очень мало. Всегда можно исправить
на что-то приличное.
– Ты и приличия?.. – усмехаюсь.
И сразу же зверею.
Потому как она заряжает:
– Ой, заюш-ш… Ты сейчас как электрошок.
– Не беси своими обращениями! В уме держи, с кем разговариваешь!
– Уф-ф… – пыхтит, надувая губы. Коротко, красиво, горячо… А меня чуть не сносит. За
грудиной рвутся петарды, аж дергаюсь. – Два метра ярости! Дрожу, когда ты такой, Нечаев.
Честно. Пахнешь мужиком. Грязным мужланом.
Вдох. Выдох. Аутентично.
Но, вот же хтонь: с последним заявлением колом встают даже стволовые клетки.
– Твоим первым я пахну. Привыкай.
– Ох... Где твое воспитание, душнила? Мне после тебя нужен душ.
Эти слова рассыпаются по моему пустому кабаку нечитаемыми формулами. Виски раскатывает бас.
И в кровь прокрадывается какой-то особый, перепрошивающий саму суть меня вирус.
Лютая туса.
И один хер, я не торможу. На инстинктах продираюсь сквозь тернии к цели.