Выписавшись, я жил как обычно, только следил за собой получше. И все равно время от времени ощущал симптомы стенокардии, если шагал слишком быстро, и тогда останавливался, чтобы они исчезли.
Когда я написал о сердечном приступе во втором томе автобиографии, один рецензент отметил, что я о болезни я говорю «с характерным отсутствием жалости к себе».
И я рад, что он это заметил. Как я дал понять в этой книге, я презираю жалость к себе и, замечая, что начинаю в нее впадать, всеми силами стараюсь выкарабкаться.
И, в конце концов, с какой стати мне жалеть себя? Ну и что, если бы я не выжил? У меня были хорошая жизнь, счастливое детство, любящие родители, превосходное образование, счастливый брак, замечательная дочь и успешная карьера. Случались в жизни разочарования и печали, но я, честно говоря, думаю, что их было гораздо меньше, чем у среднего человека, а успеха и радости мне досталось куда больше.
Даже если бы я умер в пятьдесят семь, моя жизнь все равно была бы насыщенной, особенно благодаря Джанет и писательству, и с моей стороны просто гадко о чем-то сокрушаться. К тому же я выжил и у меня остались Джанет и писательский успех, и все хорошее настолько весомее всего плохого, что у меня еще меньше причин сокрушаться или жалеть себя.
Мне кажется, все, кто верит в бессмертие через переселение душ, склонны полагать, будто в прошлом они были Юлием Цезарем или Клеопатрой и в будущем станут такими же выдающимися людьми. Это, естественно, невозможно. Больше девяноста процентов человеческого рода в разной степени существует (и существовало в прошлом) в нищете и горе, так что маловероятно, будто переселение душ приведет к счастью. Если моя личность после смерти переселится в тело случайно выбранного новорожденного, слишком велики шансы, что новая жизнь будет куда несчастнее той, что я покинул. В такую рулетку меня играть не тянет.
Многие верят, что хорошим людям после смерти уготована лучшая жизнь, а плохим – худшая. Будь это правдой, подозреваю, что в прошлом я был ну очень хорошим человеком, раз теперь заслужил такую счастливую жизнь, и если продолжу вести себя благородно и добродетельно, то дальше меня ждет еще больше счастья. И чем все закончится? Разумеется, самым счастливым состоянием – нирваной, то есть пустотой.
Но, по моему мнению, мы достигаем нирваны сразу, в момент смерти, обрывающей одну-единственную жизнь. Моя была хорошей, и я постараюсь принять смерть как можно бодрее, хотя был бы рад, если она наступит безболезненно. Еще я был бы рад, если бы все остальные – родственники, друзья и читатели – не тратили время и не отравляли свою жизнь бесполезными скорбью и печалью. Пусть лучше порадуются, что я так хорошо пожил.