Мир рухнул.
В голове билось: «Предательство! Измена! Он враг!» Но тело не слушалось. Эйден стоял как вкопанный и смотрел, как Лекс прыгает за этим парнем в пустоту, как они исчезают в дыму, как взрывается этаж, отрезая путь.
А потом наступила тишина.
Эйден остался один. Стоял на краю крыши, сжимая винтовку, и смотрел, как горит город. Свои ушли. Спецназ ушёл. Командир мёртв или... или что?
И вдруг он понял: а если Лекс прав? Если этот парень — не враг? Если Конфедерация — не та семья, которой её рисовали?
Мысль стала почти болезненной, чудовищной. Запретной. Но она уже засела в голове, и вытравить её было невозможно.
Трое суток он бродил по руинам. Прятался от патрулей, от дронов, от своих. Спал в подвалах, пил воду из луж, жевал сухой паёк. И думал. Вспоминал всё: ту женщину с детьми, мальчишку, который плевался, раненого повстанца, которому Лекс приказал дать морфин. Вспоминал слова инструкторов: «Враг — это не люди, это функция». Но враги были людьми. Они страдали. Они любили. Они умирали.
А Конфедерация... Конфедерация стирала их с лица земли, называя это «зачисткой». Мирные жители для армии были просто «сопутствующим ущербом». Цифры в отчётах. Никто не считал, сколько их — тех, кто попал под раздачу.
На третий день солдат понял: он больше не может быть тем Эйденом, который гордо начищал броню перед вылетом. Тот Эйден умер. Где-то там, на крыше, вместе с верой в систему.
Он нашёл вход в подземный госпиталь не потому, что выследил его, а потому, что его привели. Маленький мальчишка — из тех, что швыряли камни в патрули — вынырнул из-за угла, посмотрел на Эйдена своими бешеными глазами и сказал:
— Иди за мной. Лекс велел, если увижу тебя живым, привести.
Лекс жив. Лекс помнил о нём.
Эйден пошёл. Снял броню, бросил винтовку, поднял руки. Потому что это оружие ему больше не принадлежало. Оно принадлежало тому, кем он больше не хотел быть.
5. Прозрение
— ...И вот я здесь, — закончил Эйден, глядя в стену. Кружка в его руках давно остыла, но он всё сжимал её, словно якорь. — Лекс спас меня. Не тогда, на крыше, а раньше. Когда показал, что враг — это человек. Что можно не убивать. Что есть что-то, кроме приказа.
Он поднял глаза на Серу.
— Я не знаю, как он это делает. Он же ветеран, он видел столько смертей... Почему он не озлобился? Почему он... другой?
Сера слушала молча. Её усталые глаза смотрели на него с чем-то похожим на горькое понимание.
— Потому что он видел не только смерти, мальчик. Он видел, что за ними стоит. Конфедерация называет это «сопутствующим ущербом». А Лекс называет это людьми. — Она вздохнула, поправила выбившуюся седую прядь. — Он понял то, до чего ты только начинаешь доходить: для системы вы все — расходный материал. И вы, и те, в кого вы стреляете. Разница только в цвете формы. А Лекс... он выбрал быть человеком. Даже ценой всего.