меня. Вот где стоит… Нормально так стоит. А это все – мелочи. Пшик, – заканчивая, улыбаюсь с
коварностью чертовки.
Он остается невозмутимым. Только вот в зрачках полыхает.
– Временами так отодрать тебя охота, – задвигает с теми самыми чисто Нечаевскими суровыми
интонациями.
Но я слышу, как его штормит. Процесс поглощения и возврата воздуха им нельзя назвать просто
дыханием. Это что-то другое – глубже, громче, тяжелее.
Все мое тело немеет и наливается вязкой истомой. А сердце бьется так, словно собирается
разнести вдребезги сначала его, а затем и все вокруг. Язык тоже еле ворочается. Все слова –
в горле, комом. Слюны слишком много. Я хочу реализовать ее Нечаеву. Дорого.
«А может, и за «спасибо»…» – думаю, когда его руки, окончательно выключая сопротивление
моего тела, принимаются наглаживать в процессе обработки вторую стопу.
Я летаю… Я горю…
Прикрывая на мгновение веки, в исступлении кусаю губы.
Шум крови больше не мешает мне слышать. Она вся уходит в низ тела. Но не только туда, где
идет физическая стимуляция. Основное хранилище – область низа живота и таза в целом.
– Это я виноват. Надо было дать тебе другую обувь. Не подумал.
Не вижу лица Егора сейчас, ничего не вижу – под веками лишь цветные круги расходятся. Но я
отчетливо чувствую, как его взгляд опаляет мои губы, шею, грудь, которая, наливаясь, дразнит
себя и его навострившимися, как антенны, сосками… Живот, бедра, колени и назад.
– Я сказала, что ты мне нравишься, Нечаев… Я не шутила, – дребезжу между странными
вздохами.
– Я понял, – отзывается посаженным до сипа тоном, продолжая методично прорабатывать каждую
тайную точку моей ступни.
Дергаюсь, едва не ломая пальцы об основание кресла, которое все еще сжимаю. Вдох, выдох,
лихорадочное движение тазом… На всхлипе распахиваю глаза.
– И? – выбиваю, не просто впиваясь взглядом, а буквально запуская в него свои
требовательные щупальца. – Я тебе?..
– Тоже, – отвешивает на тех мощных нотах, которые пробирают до самого нутра. – Нос еще выше
не задирай.
И тут же отворачивается. Нет, перед этим еще бросает мою ногу и поднимается, конечно…
Просто я понимаю, что теряю его и начинаю скучать, лишь когда обрывается зрительный контакт.
Сердце устраивает фестиваль из-за сухого «тоже». Мы с ним, рядом с Егором, конечно,
постоянно на связи… И постоянно в шаге от приступа. Но тут оно прям отличается, выкатывая за
одну программу все, чему училось целую жизнь.
Я ему нравлюсь! Нравлюсь! Он это признал!
Окей, Гугл. Как не умереть в момент острейшей эйфории?
Пройдя через кухню, Нечаев вымывает с мылом руки. Мозг прошивает молниями, едва вижу его