Сердце, набирая обороты, продолжает стучать, невзирая на трещины. Скрипит, фонит, коротит,
но бьется. И все равно в каждом ударе я чувствую надлом и риск разлететься вдребезги.
– Не-е-ет, – растягиваю с горечью, которая уже отравила пол-организма. И задушенным шепотом
прижигаю: – Так не прокатит, Егор. Что там было, м? Что было в машине? Когда?
У него дергается нерв. Тот самый, под глазом. Более легкая, едва заметная дрожь спускается
рябью вниз по щеке.
– До того, как мы определились.
Смотрит прямо. Без вины и страха. Кажется, себе уверенность вернул.
А вот мне?.. Нет, я не чувствую твердости. Я не чувствую даже ног.
– Мы?
Внутри так трясет, что одно это слово, выпущенное на рваном выдохе, получается смазанным и
оборванным. Каждое следующее далось бы еще тяжелее. Напряжение ведь не позволяет даже
моргнуть, не то что перевести дух и взять новый разгон.
Спасает подоспевшая официантка:
– Извините, у нас не курят.
Егор молча, даже не взглянув на нее, трамбует окурок в блюдце рядом с чашкой кофе.
– Может, не будешь говорить за нас двоих? – шиплю, едва девушка, не забыв рассыпаться перед
Нечаевым в благодарностях, удаляется. – Если не способен объяснить, дай сюда свой телефон. Я
хочу видеть вашу переписку. Полностью.
Нечаев бледнеет. А я едва сдерживаюсь, чтобы не скривиться и не заплакать, потому как мое
сердце дальше трещит.
– Ты че, совсем? – бахает с наездом, но под агрессией свистит как никогда очевидное,
бурное, словно шторм, волнение. – Не дам я тебе телефон. Исключено.
Я прикладываю все силы, чтобы сохранять видимость спокойствия, тогда как внутри уже
сыплюсь. Разваливаюсь, мать его, на куски.
– Что вы с Эмилией делали у тебя в машине, и когда это было, Егор? Я должна знать.
Он снова дергается. Гулко стукнув локтем по столу, касается ладонью лба. Большой палец в
одной точке пульса, указательный и средний – в другой. Нервно сгребает кожу, ломая
горизонтальные заломы на вертикальные.
– Да, ок, – стреляет решительно и резко. – Не вижу смысла скрывать. В ту ночь, когда мы
разосрались на пляже, я был с Эмилией. Она отсосала мне. Все.
И мой контроль заканчивается. Я распадаюсь. На остатках жизни – знаете, как голова у курицы
дергается, после того, как ее отрубить? – вскакиваю на ноги, сметаю со стола всю посуду,
хватаю сумку и выбегаю из зала.
Все, что я чувствую в тот момент… Это даже не боль. Шок выключает ее.
Все, что я чувствую – тотальное унижение. Оно настолько велико, что я не могу разозлиться.
Не могу провалиться в гнев и, доверив ему собственное выживание, врубить режим уничтожения
угрозы.