– Ты дебил?! – криком гасит Илья.
– Я не смог ее остановить.
Тут я сам себе противен, потому как выглядит, словно оправдываюсь. А я не оправдываюсь.
Просто не знаю, как объяснить.
– Дебилище! А еще трепло голимое! Кто о таком, блядь, рассказывает?
– Ша, Илюха, – шарахает Ян внушительно. – Ему восемнадцать, – расставляет так, словно это
оправдывает. – Пусть рассказывает. Лучше нам, чем каким-то ебанутым корешам.
– Соррян, конечно, – пыхтит Илья, не особо сбавляя напор. – Теперь она бегает за тобой?
– Написывает, – бормочу я, качая головой. За грудиной стискивает. Это не только вина, но и
боль. Жаль ее. Как-никак, она реально хорошая девчонка. – Фотки зареванные шлет.
– И че? Как это, извините, исправлять? – раздувает Илюха. – Знаешь, блядь, что будет, если
до отца дойдет? Ты, шароебище, на ней женишься! В восемнадцать, сука, лет!
Меня типает. От нервов аж коленями натрясываю.
– Я не хочу жениться. И дело не в возрасте. На Ломоносовой вообще никогда не хочу. Никогда.
– А на ком хочешь? На своей Филатовой? – подбивает Илья с издевкой.
Эта фамилия режет сильнее, чем «дебил».
«Я у тебя в голове, в сердце, под кожей!»
Да, так и есть. Филатова, как бы печально это ни было, стала смыслом моей жизни. Без нее
уже ничего не хочу. На нее ориентируюсь. Под нее подстраиваюсь. Есть огромная, блядь,
уверенность, что по-другому уже не будет. Я никогда не отойду.
И тем не менее…
– На хрен надо! Эта мне даже со штампом не даст, – выебываюсь я, еще не понимая, что можно
реагировать как-то иначе, не защищая свои чувства.
Проблема же не в «даст?/не даст?». С ней в принципе все сложно.
– Какого ж ты беса атакуешь ее?! Провоцируешь, чтобы прибегала сюда!
С жестким содроганием перекидываю взгляд на Яна. Догоняю, что он понимает все, но еще пару
ходов пытаюсь отмазываться. Падаю на самое дно, прежде чем принимаю себя и нахожу силы
всплывать.
– Пора разгребать, – заключает Ян, когда у меня самого уже голос хрипнет огрызаться. –
Сейчас пойдешь и извинишься перед Эмилией. Нормально извинишься, признавая свой косяк. Если
будет плакать, не стой истуканом. По-братски пожалей. Не забудь объяснить, что ничего более
к ней не чувствуешь, а член твой, пока бесхозный, своей паскудной жизнью живет. Даст Бог,
она допрет, что с таким мудаком, как ты, ей счастья не будет.
Вняв напутствиям, я покидаю наш гараж и направляюсь к дому Ломоносовых. Дохожу быстрее, чем
хотелось бы. За грудиной волной стоит протест, но я заставляю себя миновать ворота,
преодолеть двор, в котором знаю все, вплоть до узора чертовой плитки, и, потрепав
завилявшего хвостом Кита, с коротким стуком войти в дом. Оглядываясь, принимаю груз