воспоминаний. Здесь мы смотрели с Милькой телик, играли в настолки, бесились с ее младшей
сестрой, набивали живот стряпней ее матери, пиздили, хоть она и тряслась от страха, у ее
отца сигары и украдкой, пусть целомудренно и чрезвычайно постно, но неоднократно целовались.
Я нравился ее родителям. Конечно, они не думали, что спустя годы я дам их идеальной дочери в
рот. А может, и думали, но типа после штампа. Я сам думал, да. Но до определенного момента.
До момента, когда всем моим ебанутым существом завладела Филатова.
Пришла пора со всем этим прощаться. Прощаться навсегда.
Ловлю торопливые шаги вниз по лестнице, и сердце сжимается. Ладони, сука, потеют. На спину
ложится бетонная плита.
– Привет! – пространство разрезает переполненный радостью крайне громкий для Эмилии
эмоциональный выплеск.
Сама она, несмотря на припухшее и все еще весьма красное лицо, выглядит такой счастливой,
что у меня сводит нутро. В ее глазах горит надежда, которую мне, сука, прямо сейчас придется
затушить.
– Привет, – отзываюсь сдержанно. Чувствую себя палачом. Не могу, блядь, улыбнуться. В
глазах жжет, когда на нее смотрю. – Надо поговорить.
Эм взволнованно сглатывает и кивает. Рыская по моему лицу взглядом, явно ищет что-то
определенное. Знаю, что не найдет, и самому становится еще больнее. Я же на собственной
шкуре перенес безответку. Как бы пафосно сейчас ни звучало, но это хуже смертельной болезни.
У безответки нет конца.
– Давай поговорим, – шелестит Милька. – Где тебе будет удобно? На кухне или в гостиной? Я
подам чай. Утром как раз испекла вкуснейшие пряники…
Где мне будет удобно, блядь… Мне.
Чувствую себя пиздец каким конченным, но конкретно сейчас на усилении вины раздражает эта
уступчивость. Какого хера ей не объяснили, что всему, блядь, есть предел? Этими качествами я
восхищался? Почему лишь сейчас понял, что подобное ненормально?
– Не нужен никакой чай, Эм. Я ненадолго, – давлю тихо. – Иди сюда, – взяв за руку, увлекаю
к дивану. Ее ладонь ледяная, охвачена бесконечным тремором. На автомате сжимаю, чтобы все
это унять, и слышу, как она всхлипывает. Едва садимся, не справившись, начинает плакать. За
ребрами снова скручивает, аж горит. Но я смотрю ей в глаза и говорю: – Прости меня. То, что
случилось в машине – мой косяк. Я не должен был этого допускать.
Милька тотчас срывается на еще более бурные рыдания.
– Тебе не понравилось? Я сделала неправильно? – этими, охваченными истерикой, вопросами
бьет сильнее, чем я мог бы предположить. – Я научусь! Всему научусь, только не уходи,
умоляю! Не бросай меня, Егор! Я так тебя люблю…