Все мои порывы она принимает с жадностью, охотно шагая разврату навстречу.
Гладит мое тело, нагревая кожу до сурового трения и ослепляющих искр. Каждым движением
маниакально ласкает. Только от этого контакта можно душу отдать. Подписываю договор нервами,
кровью, годами существования.
Когда по мокрому гоняет мне, рвано хватая воздух, прошу:
– Бери выше… Выше бери…
Чтобы продержаться подольше, потому что любое прикосновение к набалдашнику ствола подобно
неминуемой смерти.
– Головка члена похожа на сливу… – тарахтит медалистка, делая абсолютно, блядь, неуместные
сравнения. Но мне похуй. Даже больше заводит. Ее интеллект – то, что я тоже не против
выебать. – Мясистую такую сливу… Лиловую… Боже… Такая горячая… Боже…
– Блядь, Филатова… Я сейчас кончу…
– Мой хороший… Родной… – подзадоривает в восторгах, перехватывая мой упоротый взгляд и, не
дрогнув, принимая хлынувшую на нее темноту. – У тебя самые черные глаза на всем белом свете,
Нечаев. Самые-самые. Я обожаю твою тьму! Можешь кончить мне на грудь!
– Твою ж мать… – стону, теряя равновесие, хотя и так, сука, на коленях стою. – Можно между?
– Что?..
– Трахну их.
Показывая, как зажать член сиськами, начинаю вбиваться между ними. Лоснящийся на нашей коже
пот работает, как гребаная смазка, поражая слух звуками хлюпающего трения и срывая крышу
вместе с чердаком, основными уровнями и, конечно, блядь, подвалом. Но я успеваю совершить
серию жестких фрикций. Не могу не успеть. Сам процесс охуенен. Глаза Аги загораются каким-то
потусторонним светом, а во мне синхронно все, к хуям, перегорает. Выстреливаю, отдавая с
фонтаном семени последние жизненные силы.
Она, конечно, не стоит передо мной на коленях… Лежит на тех же шкурах. Но так как меня на
выбросе кидает, накрываю своей тенью и фигачу струями в том числе на лик, который боготворю.
В.А.Ш.У.Ж.М.А.Т.Ь.
А.Г.Н.И.Я.
Она не отворачивается и никак не прикрывается. Глядя мне прямо в глаза, с интересом
слизывает попавшую в уголок рта каплю языком.
– Мм-м… Весьма необычно… Четкий вкус… – мурлычет, выдавая между словами ряд абсолютно новых
урчащих звуков.
Я заразил.
Ради этого можно выдержать любой мозговой штурм. Тысячи мук. Все на свете, блядь.
Сразу после первой смерти, воскресая, пытаемся дышать в унисон, но легкие так горят, что
раскрыть их получается не сразу. Плавим друг о друга изгрызенные в порывах вожделения губы.
Прижимаясь по всей доступной площади языками, смешиваем накопленные вкусы. На бешеном
выбросе адреналина сливаемся, чтобы снова ощутить, как снизу разверзается бездна, но
находится общая опора в воздухе, которая толчками отправляет, блядь, в космос.