Склоняясь над ней, пытаюсь дать опору. Что-то, за что она сможет зацепиться. И она реально
цепляется, закрывая себя мной, будто я – это новый панцирь.
– Я люблю тебя, – озвучиваю, с трудом выдерживая голос ровным.
При этом еще онемевшими пальцами, которые просто вышли из строя, устав проводить ток,
успокаивающе глажу Агино прекрасное лицо.
Она же, кинувшись выше, резко обнимает за шею и… вдруг разражается слезами. Утыкаясь,
целует. Плачет и смеется. Смеется и плачет.
– Ты никогда не пожалеешь, Нечаев, клянусь. Я вся твоя буду. Даю слово.
Впервые за пять лет такой ее принимаю… И, ясен черт, шизею от передачи той власти, на
которую, если по-чесноку, в ближайшие годы даже не рассчитывал.
– А ты?.. Ты клянешься, Егор?
Накрывая плотнее, сам отчего-то теряюсь. Тычусь носом, губами… Размазывает.
– Да, клянусь.
И всем своим телом жмусь, посягая на независимость Филатовой. Через неделю она будет
Нечаевой. Будет моей.
Мурашки, мурашки, мурашки… На залпах пронизывают копьями кожу. Вот вам и фейерверки. Благо
эта реакция у нас одна на двоих. Она связывает еще крепче. Крепче, мать вашу, некуда.
С похотью, как ни странно, проще, даже если нет возможности ее утолить. Когда колбасит от
нежности, совладать с собой гораздо сложнее. Сама потребность в отдаче в разы выше. Похоть
все же есть способы и самому удовлетворить. Хотя бы временно. С нежностью же нужен другой
человек. Притом конкретный. Мне – моя Немезида. Какой бы безумной и неуправляемой стихией
она ни была, к другим я ни хрена подобного не чувствовал. Не возникало вот этой острой нужды
с таким трепетом касаться… Блядь, да в принципе вне секса не было желания касаться. С
Филатовой же охота сойтись всей площадью. Во всех измерениях. Тело на тело. Срастись в одно
на веки вечные и только в единстве бороздить хоть рай, хоть ад. Вообще без разницы, куда нас
определят.
– Раз тебя голыми руками не взять, Нечаев… Нужно до хрена чего голого… – заключает Ага,
когда нагреваемся до предела.
Стягивает майку, а за ней и трусы… Я стону при виде вырванного зубами совершенства, как
подыхающий зверь. И да, с-сука, меня уже не остановить. Беру все, что дают, не оглядываясь
на воспитание. Даже, блядь, не задумываясь, что в моменте из себя представляю. Понял же, что
нужен Немезиде любым. Врезаясь пальцами в ее тело, оставляю красные пятна – очередные метки
собственности. В процессе близости, да после ревности, да под алкоголем я – гора инстинктов
во главе с усиленным первобытным стремлением обладать и подчинять. Настоящий. Без всякой,
блядь, шелухи. Грубый, потный и голодный. Но ни одно извращение мою Филатову не отталкивает.