моему ебаному члену, который к этому моменту раздулся, как перегретый и, определенно,
готовый высадиться на Луну реактор.
Я рыками что-то выдавливаю. Несу, сука, какую-то суть. Агния в ответ еще больше наваливает:
сжимая своими крепкими интимными, говорит о любви. О любви, блядь, которая у нее такая же
атомная.
Е-е-еб-твою-ж… Нах…
Вроде и не на сухую, но это отважное трение доводит, на хрен, до искр. Со всех щелей летят,
не только из глаз. Нас же после каждого сдвига клинит так, что лупит молниями в то самое
триединство – разум, душу и тело. По живому. Пробивая все это и сшивая в общее ядро. Ядро,
критическая масса которого поэтапно растет.
Бля-а-адь…
Вжимаемся друг в друга. Тупо втираемся. Пока не начинает плавить самые глубинные составы.
Выдавив еще один спрессованный рык, впиваюсь в бедра Аги, чтобы стопорнуть. После серии
шумных выдохов, не снимая ее с члена, на мандраже резко приподнимаю над кроватью и
выдергиваю залитое кровью покрывало.
Консуммация – чек[1]. Моя Немезида. Моя. Самоощущения зверские. Доносили же эту ее
девственность вместе. А вот срывал я. Лично.
Мать вашу…
Бросаю законную обратно на кровать и настраиваю, блядь, как инструмент, который
перво-наперво необходимо поудобнее прихватить. Положение тела, рук, ног, угол вхождения –
все фиксирую. Народная мудрость гласит: не зная броду, не суйся в воду. Я масштабов реально
так и не понял, хотя УЖЕ там. Неспособен объективно оценивать риски. Но, сука, чувствуя
Немезиду на сокровенном, дыша ее сакральными запахами и видя внешние формы, готов рисковать,
полагаясь исключительно на удачу и прошлый опыт.
Просовывая ей под задницу лапы, выдавливаю последнее сиплое предупреждение:
– Все. Держишь.
Ей? Или все же себе? Точного ответа нет.
Выпуская весь свой гребаный ядерный потенциал, принимаюсь с лету полным ходом трахать. Как
резьбу с болта не срывает – черт знает. Внутри Аги – преисподняя. Раскаленная до предела
узкая преисподняя. И я иду напролом, не сбавляя скорости. Удары – мощные, тяжелые, на
скорости. Агния, принимая их, то в одну, то в другую сторону пытается выгнуться.
Захлебываясь криком, душит меня в объятиях, полосует ногтями спину и совершенно неадекватным
голосом частит в шею:
– Давай, Егорыныч! Блядь, давай! Сука, еще! Е-е-еще!
Ей больно, уверен. По глазам, голосу, натянутым мышцам читаю. Все эти знаки оглушительнее
самого дурного ора на трибунах. Но остановиться мы уже не можем. Она же сама и подстегивает,
разгоняя мой реактор до апокалиптических величин.
– Нечаев… Егорыныч… Любимый-лучший-родной… Держи темп! Держи темп! На высоких! На самых