Наконец, когда я уже уверился в неизбежной катастрофе, Фил подошел к завершению:
– Но не подумайте, что Азимов может все. Например, он ни разу не пел «Риголетто» в «Метрополитен-опере».
Раздался оглушительный смех, а я наклонился к Джанет и мрачно пробормотал (как однажды сказал Томас Генри Гексли (сверить по тексту) о Сэмуэле Уилберфорсе на великих дебатах об эволюции[62] ):
– Господь сам отдал его в мои руки.
Я вышел к кафедре, оглядел зал, дождался, пока затихнут аплодисменты, затем молча постоял секунд пятнадцать. Я торжественно смотрел на публику и позволил им теряться в догадках, что же происходит.
И точно в момент, когда недоумение достигло пика, я без предупреждения разразился самым зычным тенором, на какой только способен: «Bella figlia dell’amore…» – первые строки знаменитого квартета из «Риголетто», квинтэссенции всех оперных произведений.
Публика едва не упала от смеха со стульев, зато я всецело завладел их вниманием. (Это спикеру тоже надо уметь.)
Еще раз триумфально ускользнуть от челюстей неминуемого провала мне удалось 21 марта 1958 года, когда выступал в Суортмор-колледже неподалеку от Филадельфии. Я приехал накануне вечером, и ректор предупредил, что мой выход назначен на восемь утра следующего дня. Студентов обязали посетить это мероприятие, поэтому многие из них возмущались.
– Возможно, – сказал ректор, – во время вашей речи некоторые студенты будут делать вид, что читают газеты. Это не знак неуважения к вам лично, а только протест против обязаловки.
– Не извольте волноваться, – отмахнулся я. – Когда выступаю я, газеты не читает никто.
Но в тот вечер в Филадельфии прошла сильнейшая буря за сотню лет. (Из-за той непогоды, кстати говоря, и умер Сирил Корнблат.) Снега навалило в полметра высотой – мокрый, липкий, тяжелый, он погубил множество садов и деревьев.
На следующее утро я наблюдал, как студенты в сапогах пробираются к залу собраний через сугробы, и с тревогой думал: если они возражали против мероприятия в обычных условиях, как же они возмутятсятеперь ! Передо мной будет сидеть ледяная публика – как фигурально, так и буквально.
Что же делать? Я воспользовался датой и начал речь со слов:
– Господа, я прибыл к вам в день весеннего равноденствия, когда ушли уже бури и потрясения зимы наших тревог, а налитые бутоны весны дрожат на грани появления; когда суровые ветра унимаются до прелестной мягкости…
Я продолжал в том же духе, не сбавляя красноречия в своих восхвалениях и состроив гримасу блаженного упоения на лице, и публика начала сперва посмеиваться, а потом хохотать. Почувствовав, что отогрел их, я перешел к речи – и газеты никто не читал.