Он просыпался по ночам. Всегда в одно и то же время — в четыре семнадцать по местному. Будильник, вживлённый в подкорку годами службы. Тело, привыкшее к подъёму по тревоге, не умело расслабляться. Лекс лежал на нарах, вслушиваясь в гул вентиляции, и ждал. Когда завоет сирена. Когда задрожат стены от близких разрывов. Когда чей-то голос заорёт: «Воздух! Воздух, мать вашу!»
Гул не менялся. Тишина не взрывалась. Бой не гремел.
Он садился, тёр лицо ладонями — шершавыми, в мозолях, с навсегда въевшейся в поры оружейной смазкой. Пальцы находили старые шрамы автоматически: на левом боку, на затылке, над бровью. Тело хранило память о каждой пуле. Биография, записанная на коже.
Но сейчас болело не это. Болели мышцы, непривычные к покою. Суставы ныли от безделья. Лекс чувствовал себя механизмом, который поставили на консервацию, забыв смазать. Он вставал, натягивал куртку — старую, потрёпанную, с чужого плеча — и выходил наружу.
Город залечивал раны.
Там, где три месяца назад дымились развалины, теперь стучали молотки. Люди таскали доски, месили глину, поднимали стены. Пахло свежим деревом, извёсткой и потом — живыми запахами, не гарью. На улицах появились дети. Тощие, обожжённые солнцем и горем, с глазами, которые видели слишком много. Они бегали по разбитым тротуарам, пинали консервные банки, играли в войнушку. Один пацан, лет десяти, с разбитой губой, таскал за собой младшую сестру — та, совсем мелкая, года три, цеплялась за его куртку и не отставала. Дети войны.
Лекс обходил стройки, проверял укрепления, разговаривал с людьми. Коротко, по делу. Где нужно подвезти брёвна? Где поставить пост? У кого кончились пайки? Он работал на износ. Таскал доски, мешки с цементом, заливал фундаменты. Работа помогала не думать.
Не думать о том, что Конфедерация разваливается. Не думать о генерале Вальтере, который, по данным Макса, жив и залёг на дно. Не думать о кораблях Муран, застывших на орбите — мёртвых, но не уничтоженных.
Сера развернула госпиталь в уцелевшем крыле университета. Женщина оккупировала первый этаж, выветрила запах гари и расставила койки. Теперь она учила местных девчонок основам медицины. Лекс заходил к ней иногда — посидеть на ящике, послушать, как она командует. Сера не менялась: всё та же плотная фигура в старом кителе и седые волосы, вечно выбивающиеся из пучка.
— Руки мыть! — прикрикивала она на девчонок, не оборачиваясь. — Если ещё раз увижу грязь под ногтями — будешь полы драить неделю.
Док нашёлся в мастерской — огромном ангаре, заваленном металлоломом и платами. Старый инженер появлялся всегда неожиданно: то вылезал из-под груды хлама, то материализовался из облака искр. В свои шестьдесят с лишним он оставался сухим и жилистым, а его руки двигались с точностью ювелира.