обычно, держится за сердце. Знала бы ты, мамочка, с каким надрывом в это же время несется
мое… Упахиваясь на сумасшедших скоростях, оно уже буквально стерло себя в ноль. И все равно
продолжает.
– П-почему не будет-то?.. – выстанывает мама. – Опять поссорились?
Что значит опять? Не так уж и часто мы ссорились!
Не часто же?..
– Нет, мам, – толкаю, кривя губы. Намереваюсь себя обнять. Быстро понимаю, как это жалко.
Пристраиваю руки у висков. Постукиваю по ним, чтобы сбить тик. И, наконец, признаюсь: – Он
просто забил.
Вроде прочищала горло, прежде чем выдавить последнее, но голос, один черт, трескается.
У папы начинает дрожать нижняя челюсть, и увлажняются глаза. Когда он извлекает из кармана
платок и промокает им лоб, отмечаю также, что и руки трясутся.
– Как это забил? – мрачно перешивает Ян.
Пристали же! Сил никаких нет!
– Очень просто! Набухался, оболванился, как зэк, и укатил с корешами за тридевять земель!
Это еще среди ночи было… Ни с одним из них теперь связи нет, – сообщаю, снова пытаясь
держать голос. Даю слабину, когда смотрю на искаженное сочувствием лицо Иси. Она как атлас
человеческих эмоций. Со стороны может показаться, что страдает больше меня. – Нет же? Набиев
тебе не звонил? – уточняю сипло.
Ее брови и уголки губ еще ниже съезжают.
– Нет, – шепчет, мягко качая головой. – И я ему с утра не смогла дозвониться.
Папа удивляет тем, что выдает вдруг набор звуков, призванных обнулить ситуацию.
– Ну, дело молодое… Мальчишник, епта. Скоро приедут.
Я моргаю, сражаясь с впечатлением, что к премьере этого гребаного спектакля он выучил не
свои слова.
Потом, не сумев продышать гнев, просто в очередной раз взрываюсь:
– Как приедут, пап?! Ты в своем уме вообще??? Потому что не похоже! У них там горы, пап!
Горы!!! Это черте где! Они добирались часа три! А теперь еще и, судя по всему, беспробудно
спят! Спят в этой глуши! Потому что на последней сторис, которую я видела у Яббарова, они
буксовали в грязи… С тех пор часа четыре прошло! От них ни слуху ни духу, понимаешь ты это
или нет?! Ни один номер не отвечает!
Ян, краснея от сдерживаемой злости, что-то бормочет сугубо для Ю и, прижав телефон к уху,
покидает номер.
Я мало что вижу. Людей слишком много. Возможно, именно их количество, когда все
одновременно подходят, чтобы утешить, заставляет меня задыхаться.
– Я думаю, все будет хорошо! – выжимает мама с натужным оптимизмом, не имея к нему, блин,
никакой склонности. Способностей, впрочем, тоже. Ее если в клоуна одеть, то разве что для
съемок в фильмах по книгам Кинга. Делая игривый выпад ко мне, она, пританцовывая, пугающе