При мысли о ней сердце пропустило удар. Лекс усмехнулся своим мыслям: столько лет войны, а он, как мальчишка, волнуется перед встречей.
Он сидел в пилотской рубке рядом с Доком. Кресло было не особо удобным, рассчитанным на тела муран, и Лексу приходилось сидеть согнувшись, но он уже привык. Органическая обшивка корабля мерно пульсировала за спиной, создавая ощущение, что они находятся внутри живого существа. Может, так и было. Док говорил, что у «Тени» есть что-то вроде нервной системы, что она чувствует экипаж и реагирует на команды. Лекс не знал, правда это или выдумки старого инженера, но иногда ему и правда казалось, что корабль дышит.
Руки Дока лежали на пульте уверенно, спокойно. За дни полёта он сроднился с этой машиной: научился чувствовать её вибрацию, понимать гул двигателей, угадывать настроение «живого» судна. Сейчас «Тень» гудела ровно, спокойно, и Док, казалось, был доволен. Лекс смотрел на профиль старого инженера — лысая голова, блестящая в свете приборов, седая щетина на впалых щеках, морщины, прорезавшие лицо, как карта давно забытых войн. Док был из тех, кто не умеет сидеть без дела. Он постоянно возился с системами, проверял, настраивал, что-то подкручивал. Он отстегнул ремни безопасности лишь тогда, когда «Тень» вышла из гиперпространства. Убедившись, что корабль идёт по курсу и ничто не угрожает, старик позволил себе расслабиться.
За спиной звёздного десантника, сменившего форму, но не образ жизни, тихо посапывал Эйден. Парень спал в кресле, которое Док немного откинул назад. Лицо его во сне разгладилось, исчезла та жёсткость, которая появилась после Нового Багдада. Сейчас он был просто мальчишкой с веснушками на носу, который слишком рано узнал, что такое война. Рука его, перевязанная поверх куртки, свесилась с подлокотника, пальцы чуть дрожали — даже во сне боль не отпускала.
Лекс посмотрел на него и вспомнил тот день, когда они встретились. Молодой солдат, начистивший броню до зеркального блеска, верящий в каждый лозунг Конфедерации. Каким он был тогда? Наивным, испуганным, но готовым умирать за идею, которую не понимал. А теперь? Теперь он знал цену войне. Знал, что такое терять. Знал, что такое выбирать. И он выбрал правильно.
Макс вылез из кресла, глянул на приборы с деловитым видом и кивнул. Теперь он сидел в углу, поджав под себя ноги, и колдовал над планшетом. Экран освещал его лицо снизу, делая бледную кожу почти прозрачной. Под глазами залегли тёмные круги, щёки впали, скулы выступили резче — Новый Багдад не прошёл даром и для него. Но глаза горели тем же лихорадочным блеском, что и всегда. Очки то и дело сползали на нос — оправа, перемотанная изолентой, того и гляди рассыплется, и Макс чинил её куском проволоки, которую нашёл на базе. Пальцы его двигались с удивительной точностью, несмотря на рану и усталость. Он перепроверял данные в который раз, искал ошибки. Лекс видел этот страх: парень боялся, что они могли ошибиться, что информация не ушла, что всё было зря. «Надо достать ему настоящие хорошие очки», — решил Лекс и невольно улыбнулся.